Добровольцы и ополченцы в военной организации Советского государства. 1917—1945 гг.

Наконец, далеко не единичны свидетельства того, что недобросовестные руководители предприятий намеренно избавлялись от ненужных, больных и престарелых работников, отправляя их в ополчение. «Некоторые организации, – докладывал 14 июля 1941 г. в Управление политпропаганды МВО заместитель командира по политчасти И.А. Анчишкин, – в погоне за количеством направляли в дивизию людей, среди которых оказалось немало лиц, совершенно не пригодных к военной службе. В результате такого подхода в одном только 61-м полку было отчислено по инвалидности за 7 и 8 июля около 25 процентов личного состава полка, а по некоторым ротам – около 40 процентов. Такие организации, как Райпищеторг, Мебельторг, завод им. Бадаева и др., направляли в народное ополчение инвалидов с протезами, с переломанными позвоночниками; с тяжелыми грыжами, лиц, больных сифилисом, гонореей, психически больных, туберкулезных»[847]. В 18-й дивизии народного ополчения Москвы, по словам ее комиссара полковника А.П. Логинова, отсеву по состоянию здоровья подлежало «чуть ли не до 30 процентов наличного состава, вышедшего из Москвы». Однако отсев растянулся на несколько месяцев, поскольку признание такого большого числа негодных к строю людей «явилось бы опорачиванием работы гражданских организаций [формировавших дивизию]»[848]. Встречались и те, кого администрация прямо дезинформировала или скрыла, куда именно посылает. Например, одним работникам говорили, что их отправляют в эвакуацию, других вообще ни о чем не информировали[849]. «Некоторые из них (ополченцев. – Авт.), заявляют, что якобы их зачислили в народное ополчение против их желания», – отмечали проверяющие военного ведомства[850].

В этом также видятся причины отсева тех, кто не годился для военной службы. Впрочем, многочисленны и свидетельства обратного. Ополченцы, чье состояние здоровья или возраст не позволяли полноценно нести службу, всячески сопротивлялись отчислению их из части и нередко добивались своего: «В моем взводе был комсорг одного из факультетов сельхозинститута Гоша Корнев, – вспоминал ленинградский ополченец И.З. Френклах. – Он страдал открытой формой туберкулеза, харкал кровью в буквальном смысле. Ему предлагали вернуться в тыл, но он отказался и вскоре погиб в одном из первых боев»[851].

Отсев по состоянию здоровья был далеко не единственным способом вернуться в «первобытное» состояние. Например, в тыловых истребительных батальонах и ополчениях, размещавшихся по месту формирования, по согласованию с командованием практиковались замены необходимых специалистов на менее ценных сотрудников тех же предприятий[852]. Также нередкими были факты отзыва особо ценных специалистов или учащихся на дефицитные специальности для продолжения работы или учебы. Для осуществления такого отзыва необходимо было ходатайство самого высокого уровня, как правило наркома или его заместителей. Это занимало, как правило, несколько месяцев, когда многие ценные кадры уже выбывали из строя. Бывший военный летчик-бомбардировщик Б.Д. Давыдов вспоминал, как в начале 1942 г. с фронта под Ленинградом были отозваны для завершения учебы несколько оставшихся к тому времени в живых курсантов, отпущенных в начале войны добровольцами в ополчение[853].

Еще один, весьма оригинальный путь добровольца домой заключался в том, что отчисление из ополчения могло быть мерой общественного порицания нерадивого бойца – он с позором изгонялся из воинского коллектива за какой-то проступок. Практики остракизма у ополченцев применялись, как правило, на ранней стадии формирования добровольческой части. Собственно, они были возможны только в этот, «романтический» период становления ополчения, когда оно само воспринималось как воинский коллектив для «лучших людей». В дальнейшем элементы самостийности неизбежно вытеснялись крепнувшим аппаратом убеждения, принуждения и репрессий – командным составом, политорганами, партийными организациями, особыми отделами и трибуналами.