Добровольцы и ополченцы в военной организации Советского государства. 1917—1945 гг.

Процедура остракизма, отторжения недостойных членов вырабатывалась стихийно в первые недели войны. Один случай дошел до нас в красочных подробностях. Бывший заместитель командира по политической части 7-й дивизии Бауманского района Москвы А.Л. Банквицер излагал его так: «Один боец заявил, что он не согласен идти в народное ополчение. Я его немедленно отправил обратно (то есть домой. – Авт.). Так ему и заявил, что нам таких … не нужно»[854]. Чтобы не быть обвиненным в самоуправстве, Банквицер решил заручиться поддержкой сослуживцев бойца: «Его поведение вызвало резкий отпор со стороны рядовых бойцов. Бойцы категорически потребовали: отправьте его обратно, чтобы он не марал нашего подразделения»[855]. В итоге, по словам Банквицера, когда происшествие дошло до первого секретаря Бауманского райкома А.М. Чистякова, тот сначала «отнесся отрицательно… но, узнав о том, как реагировала на это поведение масса бойцов, он согласился, что правильно было прогнать его из рядов народного ополчения»[856]. Следует отметить, что случаи нежелания служить в ополчении были далеко не единичными и в данном случае нерадивый боец пал жертвой темперамента политработника Банквицера, отличавшегося горячностью и вспыльчивостью[857] и даже попавшего как нарицательный пример (по другому случаю) в приказ наркома обороны[858]. Бойцы сами могли выступить с инициативой изгнания позорившего подразделение сослуживца. В начале июля в 3-м полку дивизии народного ополчения Ленинского района Ленинграда[859] один доброволец «напился пьяным». «Это возмутило товарищей с завода им. Матвеева, – сообщалось в политдонесении в политотдел ЛАНО. – И они по своей инициативе вынесли решение с просьбой к командованию изгнать из его рядов народного ополчения». После этого было проведено общеротное собрание, подтвердившее решение группы бойцов и вновь ходатайствовавшее перед командованием об увольнении пьяницы, что в итоге и было сделано[860]. В середине июля для этих целей в частях народного ополчения стали создаваться товарищеские суды[861]. Изгнанием занимались не только ополченцы в инициативном порядке, но и местные власти. Говоря о двух дезертирах из состава местного истребительного батальона, второй секретарь Сталинградского горкома ВКП(б) А.А. Вдовин отмечал: «Райком ВКП(б) принимает к дезертирам решительные меры вплоть до исключения из ВКП(б), снятия с работы и изгнания из района»[862]. Изгнание провинившегося ополченца должно было быть именно актом клеймения позором, бесчестья, в этом был весь смысл – человека исключали как древнего изгоя, абрека из вооруженного сообщества, тесно спаянного, благодаря производственному принципу комплектования. Но в последующем таковых направляли «прямо в райвоенкомат»[863], то есть в последующем мобилизовали в ряды Красной армии.

Добавлю также, что из ополчения безусловно отчислялись и лица с компрометирующим родством (репрессированные родственники или за границей и т. п.), а также так называемых зарубежных национальностей, представителей которых особенно много проживало в Ленинграде и среди которых отмечалась «большая тяга в добровольцы», – финны, эстонцы, латвийцы, поляки, немцы и т. д.[864] Из Красной армии представители этих национальностей безоговорочно отчислялись, поэтому патриотично настроенные граждане нерусской национальности старались записаться в ополчение, но там их тоже систематически выявляли и отчисляли[865].

Представление об ополчении как о добровольном собрании вооруженных людей, которое можно покинуть по своей воле – даже из лучших побуждений, жестко пресекалось. В одной из дивизий Ленинградской армии народного ополчения в начале июля 1941 г. «исключили из партии одного политрука, который самовольно ушел на производство и проработал там несколько дней, пока не был возвращен в полк»[866]. В другой ленинградской дивизии ополченца, которому «платили средний заработок, кормили, одевали, а он, вместо подготовки себя для защиты Родины, стал дезертиром», приговорили к расстрелу, проведя, как положено было в этих случаях, «большую воспитательно-предупредительную работу» с личным составом[867]. Но такие жестокие наказания были скорее исключением.