Добровольцы и ополченцы в военной организации Советского государства. 1917—1945 гг.

Так ополченцы оказывались в исходной точке, откуда в начале июля покидали Москву, – в райкомах, в военкоматах, надеясь там узнать, «что нам делать дальше и какова судьба нашей дивизии»[878]. Если такая же мысль посещала и других окруженцев, то образовывался импровизированный сборный пункт.

Поздней осенью 1941 г. и зимой 1941/42 г. возвращение окруженцев в Москву стало обыденностью для москвичей. «Те, кто был в окружении, давно уже вернулись, а о нем ни слуху ни духу», – 23 ноября 1941 г. делится с дневником своими переживаниями о судьбе любимого человека врач районной поликлиники Е. Сахарова[879]. Дочь погибшего ополченца Л. Уланова вспоминала, как, получив похоронку, «мать, обливая слезами извещение военкомата, обращалась к возвращавшимся по ранению соседям с вопросом о судьбе мужа…»[880]. Многие жены ждали своих мужей, и некоторым выпадало такое счастье, когда после двух месяцев полной безвестности мужчина неожиданно приходил домой…[881] Дошедшие в своих скитаниях до дистрофии, обросшие бородами, в лохмотьях – вид их был таков, что их не сразу узнавали родные и знакомые[882].

Дальнейшая судьба вернувшихся из окружения ополченцев была различной. Часть из них направлялись в распоряжение военкоматов. После оформления документов в военкомате проходила медицинская комиссия, по заключению которой могло быть принято решение о демобилизации ополченца по состоянию здоровья либо по возрасту. Например, ополченец П.Г. Васильев, имевший очень слабое зрение, был комиссован и снят с учета в октябре 1941 г., уже после того, как побывал в боях и был травмирован при отступлении[883]. Боец 9-й дивизии народного ополчения М.М. Рыбаков, который передвигался в сторону Москвы сначала пешком, затем на попутной машине, в связи с преклонным возрастом был демобилизован, после чего уже 20 октября 1941 г. он «обратно явился на тот же завод им. Тельмана, откуда [ранее] пошел в ополчение»[884]. В.В. Кознова 1924 года рождения (13-я дивизия народного ополчения) демобилизовали также по возрасту, однако уже осенью 1942 г. призвали в Красную армию вместе с другими его сверстниками[885]. Другие распределялись в воинские части, маршевые команды или в военные училища.

В интервью сотрудникам комиссии Минца, датированных началом 1943 г., встречаются и совсем незатейливые схемы, трактовать которые без дополнительного материала сложно: «Некоторые товарищи, которые были в народном ополчении, попали в окружение и вышли из окружения. Сейчас они работают у нас на предприятии»[886]. Или: «Когда приехали в Москву (речь идет о группе окруженцев. – Авт.), я явился на свой явочный пункт на Стромынке, пробыл там 15 дней и так и остался в Москве…» (М.А. Акатов, секретарь парторганизации полка 17-й Московской дивизии народного ополчения)[887]. «Ронин (сотрудник Института права АН СССР. – Авт.) из ополчения после окружения их части вышел, бежал, вернулся к нам на работу. Потом был мобилизован, кажется, в 1942 г. …»[888] Доцент МИИТ А.В. Дарков после месяца скитаний вернулся в Москву и продолжил преподавать в своем институте[889] и т. д.

Не единичной причиной возврата бойцов военизированных формирований в гражданское состояние могло быть элементарное расформирование части. Один студент Киевского университета в письме на имя заместителя наркома обороны Е.А. Щаденко описал свою ситуацию. 16 июля 1941 г. он пошел добровольцем в формируемый райкомом истребительный полк. Полк не воевал, а, напротив, постепенно перемещался на восток. 31 августа он прибыл в Харьков, где всех добровольцев демобилизовали и направили в свои организации, находившиеся в эвакуации. Например, студентов распределили по профильным вузам, и «только школа младшего начальствующего состава отправилась для дальнейшей учебы»[890].