Добровольцы и ополченцы в военной организации Советского государства. 1917—1945 гг.

Прямого указания на мобилизационный или добровольческий характер укомплектования «здоровым и крепким личным составом» в постановлении ГКО № 894сс и в других решениях о формировании национальных соединений нет. Это оставалось на усмотрение военных советов военных округов, которые ожидаемо сделали ставку на мобилизацию военнообязанных и молодежи очередного призыва, но одновременно, как, например, в приказе по СКВО, присовокупив требования, которые обычно предъявлялись к добровольцам: «Отбор личного состава произвести особо тщательно, дивизии комплектовать исключительно проверенными, стойкими и преданными Советской власти гражданами»[920]. В целом формулировки директивных документов давали властям на местах возможность подходить к решению задачи творчески, комбинируя мобилизационный призыв и вербовку добровольцев. Республиканские комиссии по формированию национальных дивизий, включавших в себя представителей власти, военкоматов и НКВД, задействовали и мобилизационный, и добровольческий ресурс. Так, калмыцкая комиссия первоначально отдельно отмечала в ежедневной сводке число добровольцев, поступавших на укомплектование 110-й и 111-й калмыцких кавалерийских дивизий. Однако уже на второй неделе формирования дивизий учет добровольцев прекратился, поскольку их удельный вес к мобилизованным был невелик (7,4 процента), а поток быстро сокращался[921]. Как правило, ядро добровольцев составлял партийно-комсомольский и советский актив, работники милиции, общественные деятели.

Особый случай представляли прибалтийские дивизии. Они формировались вдали от родины, в глубоком советском тылу из лиц, поддержавших в 1940 г. советскую власть или сочувствовавших ей, – «рабочая, Красная гвардия, работники НКВД, работники других наркоматов…»[922]. С началом войны, опасаясь репрессий со стороны оккупационных войск и коллаборационистских администраций, эти люди спешно эвакуировались из своих республик и с энтузиазмом записывались добровольцами в национальные части. Особенно отличались в этом отношении латвийцы, среди которых было еще немало бывших латышских стрелков (как «старых» граждан Советского Союза, так и вновь принятых в гражданство в 1940 г.) – легендарных участников Гражданской войны в России[923]. По свидетельству участника событий, 191-й стрелковый полк 201-й латвийской дивизии «формировался почти на сто процентов из добровольцев»[924]. Основной мотив латышей в начальный период формирования дивизии (август 1941 г.) был «скорее вернуться в Латвию». Считалось, что «в случае продвижения [Красной армии вперед] эти люди могли бы быстро занять прежние места в Латвии с целью сохранения кадров»[925]. Эта глубоко ошибочная в тот момент оценка стратегической ситуации на советско-германском фронте владела умами сотен партийных, советских активистов, работников НКВД и военнослужащих латвийской национальности. Сам акт формирования латвийской дивизии Государственным Комитетом Обороны свидетельствует о том, что такая возможность летом 1941 г. еще рассматривалась и высшим руководством Советского Союза, в равной степени заинтересованном в сохранении ядра национально-партийных кадров Советской Латвии.

В национальных дивизиях, формировавшихся в Закавказье и в Средней Азии, добровольческое начало было выражено значительно слабее, однако и здесь всячески поощрялось участие активистов из числа коммунистов и комсомольцев. Добровольчеством охватывался, как правило, непризывной контингент граждан: старшие и допризывные возраста, комиссованные по болезням, увечьям и т. д. На Северном Кавказе на добровольной основе в конце 1941 – начале 1942 г. были сформированы Адыгейский добровольческий кавалерийский полк, 115-я Кабардино-Балкарская кавалерийская дивизия, некоторые другие национальные части.