Дочь Аушвица. Моя дорога к жизни. «Я пережила Холокост и всё равно научилась любить жизнь»

Мама подняла меня, и я обхватила ее ногами. Грудь моей матери вздымалась, когда она обнимала меня. Я посмотрела на своего отца, ища поддержки, и увидела то, чего никогда раньше не видела, за исключением того случая, когда он вел своих родителей на смерть: он плакал. Он целовал мои волосы и шептал мне, чтобы я хорошо себя вела. Со слезами, струящимися по его щекам, он поцеловал на прощание маму. Они были убеждены, что их отправляют в небытие. И что еще хуже, их собирались разлучить, разлучить впервые с тех пор, как они поженились в 1936 году. Немцы положили конец их прощаниям. Всем мужчинам было приказано двигаться к вагонам для скота, прикрепленным к задней части поезда. Солдат с важным видом подошел к отцу, ткнул его пистолетом в ребра и заставил присоединиться к ним. Всем женщинам — их женам, матерям, сестрам и племянницам — было приказано сесть в вагоны для скота поближе к паровозу. При мне мужчин и женщин разделяли впервые.

Мы направились к вагону с широко распахнутой деревянной дверью, слишком высокой для меня. Мама подняла меня, и я забралась внутрь, а она за мной. Внутри было пусто, если не считать одной женщины, сидевшей на полу, прислонившись спиной к стенке вагона для скота. Мы сели рядом с ней.

Странное выражение исказило ее лицо — словно она увидела перед собой привидение.

— У вас есть ребенок? — спросила она таким тоном, словно это было что-то невероятное. — Можно мне к ней прикоснуться?

Моя мать кивнула. Женщина нежно обхватила мое лицо ладонями. В ее глазах было почтение, доброта и глубокая печаль.

— Как вам удалось спасти ребенка? — спросила она. Слезы катились по ее лицу. — Я потеряла троих детей. Им было всего десять, семь и четыре. Их насильно отняли у меня во время последнего отбора. Я никогда их больше не увижу. Знаю, что не увижу.

Моя мать наклонилась вперед и молча обняла ее. Их объятия были прерваны другими женщинами, забиравшимися в вагон. Они все заходили и заходили. Все трое из нас — скорбящая мать, мама и я — были вынуждены встать, чтобы освободить место, поскольку внутри должны были разместиться десятки женщин. По мере того как люди прибывали, в вагоне темнело. Моя мать указала на большой сосуд в углу, который должен был служить уборной. Это была единственная уступка нашим телесным потребностям. Нам не дали ни воды, ни пищи, а стояла середина лета. Центральная Европа летом того года напоминала раскаленную печь.

А женщины все протискивались и протискивались внутрь. К тому времени, когда немцы рассчитали, что вагон будет достаточно полон, в нем находилось, возможно, около ста пятидесяти душ. Охранник толкнул дверь по полозьям. Она захлопнулась со зловещим лязгом; скрежет засова и цепи подтвердил, что мы заперты. Побег был невозможен. Все, что мы могли сделать, это переставить ноги на пару дюймов по обе стороны от положения, в котором стояли. Даже со скотом никогда бы не обращались так жестоко. Даже животным обеспечили бы больше места.

Нас поглотила тьма. Единственным источником света было маленькое зарешеченное окошко в стене рядом с крышей. Десятки рук потянулись к тонким лучам света. Я не могла разглядеть цвет плоти. Женские руки казались лишь силуэтами на фоне окна. Они порхали, как стая ворон. Поднялся хор криков и воплей, когда вагон, пошатываясь, двинулся вперед.

По мере того как поезд набирал скорость, нарастал и вой. Некоторые женщины молились вслух. Другие, устав от тщетных молитв к Богу, подхватили кошачий вой. Стойкая, как всегда, мама держала свои мысли глубоко внутри. Время от времени она произносила слова ободрения. Но я не могла разобрать, что она говорила. Ее голос тонул в ритме колес, скрипе бортов нашего вагона-гроба, печальном женском завывании и резком стрекоте свистка паровоза.

Километр за километром мы раскачивались в унисон, пока поезд трясся на путях и преодолевал повороты. Главной задачей для всех стало выстоять в вертикальном положении. Когда одна из нас сгибалась без сил, ее поддерживали незнакомые руки. По большей части никто друг друга не знал, но нас намертво объединяло общее чувство голода и жажды, наше общее горе и то жизненное время, которое у нас оставалось, — молчаливая солидарность. В словах не было нужды. Наша человечность осталась нетронутой, и, где это было возможно, каждая из нас делилась частичкой себя с соседкой, чтобы облегчить ее бремя. Поддерживающий жест здесь, шаг в сторону там.

Все это время температура в вагоне росла. Мои ноздри наполнились запахом пота и страха. Моя одежда промокла от пота тел, поддерживавших меня. Слава богу, мама не заставила меня надеть пальто, которое она упаковала, — я бы умерла от теплового удара.