Дочь Аушвица. Моя дорога к жизни. «Я пережила Холокост и всё равно научилась любить жизнь»

Для немцев несчастные пассажиры моего вагона для скота символизировали все мировое зло. И теперь их ждали газовые камеры лагеря уничтожения Биркенау. На платформе надо мной возвышалось море людей, но, повернувшись налево, я смогла разглядеть скопление толстых кирпичных дымоходов высотой около 9 метров, извергающих дурно пахнущий дым. Справа от меня были Врата Смерти, ворота из красного кирпича, выложенные аркой, через которую поезда прибывали на самую отвратительную конечную станцию, которую когда-либо знал мир.

Прямо передо мной, насколько хватало глаз, на многие километры, почти до горизонта, тянулись бараки. Размер лагеря был легко сопоставим с европейским городком среднего формата. Он был рассчитан на одновременное содержание более 120 000 заключенных, что в три раза превышало население Томашув-Мазовецки.

В одной руке мама сжимала свой маленький чемодан, а в другой мою руку. Мы стояли в водовороте страха и смятения. Нас окружали вооруженные солдаты, выкрикивающие приказы, но я не могла оторвать взгляда от лающих, истекающих слюной собак, которые были такого же роста, как и я.

— Мама, собаки сейчас съедят меня. Они настоящие убийцы.

— Нет, это не так, Тола. Они тебя не тронут. Они обучены убивать, но только если ты побежишь. Ты ведь не собираешься бежать, правда?

— Нет, мама.

— Тогда беспокоиться не о чем.

Спазмы ужаса в моем животе отпустили, ее слова успокоили меня. Мама всегда говорила мне правду, и я поверила ей. Она часто говорила мне, что сейчас произойдет, и, конечно же, так и происходило. Поэтому я доверяла ей. Как всегда, ее спокойствие поддерживало меня в минуты смятения.

Я снова внимательно оглядела собак, пытаясь определить их размер. Солдаты держали их на коротком поводке. На них были намордники, и я сказала себе, что буду стоять так тихо, что им и в голову не придет, что я собираюсь бежать.

Потом моя мама произнесла страшные слова:

— Тола, мне придется оставить тебя одну на несколько минут.

Я ошеломленно молчала.

— Я должна найти твоего отца. Я должна знать, что с ним происходит. Ты стой здесь и не уходи. Не двигайся с места. Подержи чемодан. Не позволяй никому брать чемодан. Ты понимаешь? Ты можешь сделать это для меня?

— Хорошо, мама. Конечно.

— Не волнуйся, я вернусь очень быстро.

С этими словами она нырнула в толпу и направилась по платформе к задней части поезда. Я на время потеряла ее из виду и почувствовала укол тоски. Затем, сквозь бурлящую массу людей, я снова мельком увидела ее рядом с моим отцом. Мне хотелось подбежать и присоединиться к ним. Но я осталась на месте, как велела мне мама. Мои родители обнимались, целовались и оживленно разговаривали.

Сейчас, оглядываясь назад, я все еще поражаюсь тому, на какую авантюру пошла мама, и тому доверию, которое она мне оказала. И вот я, которой еще не исполнилось шести лет, стою совсем одна в самом опасном месте на земле, в толпе растерянных и напуганных людей, в окружении убийц, во власти эсэсовцев и всего в нескольких сотнях метров от ближайшей газовой камеры.

Я сосредоточилась на чемодане, вцепившись в его ручку так, будто от него зависела моя жизнь. У меня было поручение, которое нужно было выполнять. Моей миссией стала защита одежды моей семьи, наших последних вещей. Я сосредоточилась на этом изо всех сил. Мне было очень страшно, но ответственность придала мне смелости. Никто не собирался забирать этот чемодан. Помните ту девочку, которая в возрасте трех лет была готова сражаться с немцем, чтобы спасти свою любимую белую шубку?

Я попыталась превратиться в статую, крепилась духом как могла, потому что собаки смотрели на меня. Боковым зрением я видела отряды людей в грубой полосатой униформе, забирающихся в вагоны для скота. Их глаза видели трагедию, разворачивающуюся перед ними, но они проявляли безразличие. Ни малейшего следа эмоций. Все эти люди слишком много повидали. Теперь ничто не могло их шокировать.

Они вытаскивали трупы людей, умерших в пути, убирали ведра, служившие туалетами и, словно в трансе, протирали деревянные полы.

Предполагалось, что рабочие приведут вагоны в презентабельный вид для повторного использования, так как поезд вскоре отправится в другое гетто или лагерь, чтобы забрать оттуда новые человеческие грузы. Они должны были убрать все свидетельства жестокости, которой подверглись женщины, поддерживавшие меня в пути, чтобы солдатам во время следующей облавы было легче согнать еще одну группу жертв, отправляемых в Биркенау. Эти еврейские санитарные бригады были всего лишь еще одним обыденным, но важным компонентом, необходимым для обеспечения гладкого течения нацистского геноцида.

Несмотря на ужас, я была заворожена безумием, кружившимся вокруг меня. Я чувствовала себя в эпицентре урагана. Сжимание чемодана каким-то образом изолировало меня от турбулентности, раскачивающей платформу. Все это время я держала в поле зрения родителей. Они обнялись в последний раз, а потом папа исчез. Мое сердце упало.

Мама снова появилась рядом со мной, всхлипывая.

— Тола, мы с тобой остаемся в Освенциме, а папа — нет.