Донбасс. Дорога домой: военно-политические заметки

— Эх! Прямое попадание снаряда! — восклицает Давид. — Живы ли хозяева?

Хозяйка, седая женщина с каменным, строгим лицом, слава Богу, жива. Она молча смотрит на огненную баталию. Потом говорит: «Я во дворе была. Успела выскочить за ворота. А теперь как жить? Ни дома, ни денег, ни документов». Замороженный голос и безумные глаза, в которых отражаются языки пламени.

Снова близкие взрывы.

— Давай, брат, поехали, посмотрим, куда попало! — кричит Толя Давиду. — Это где-то совсем близко.

— Микрорайон Гладовка. Едем, сейчас найдем.

Мы кружим по узким улочкам с бешеной скоростью, проезжаем мимо пустых дворов и вдруг натыкаемся на машину газовщиков. Я выхожу на дорогу и внезапно вижу раненого мужчину в униформе коммунальщика. Из рваной раны на его ноге течет кровь. Он смотрит на меня потусторонними глазами и вдруг говорит: «Моего сына Сашку сейчас убило. Что я матери скажу?!»

Я растерянно отвечаю: «Вы ранены. Вам нужна помощь!» И тут нас накрывает снарядами так, как никогда меня еще не накрывало. Двое газовщиков кричат: «Ложись!», и я падаю на землю, которая содрогается от ужасающих ударов. С каждым взрывом я глубже вжимаюсь в грязь. Из моей сумочки выкатывается французская помада. Я четко вижу собачье дерьмо и кусочки чьей-то розовой плоти. Даже думать не хочу, чьей. Железные когти страха впиваются в мое горло. Жизнь и смерть столкнулись, и исход пока неясен.

Мысли стремительные и самые безумные. Неужели я не увижу весну?! Но, как в любом драматическом эпизоде, паника быстро сменяется надеждой. Мозг начинает работать с холодной ясностью, которой я сама удивляюсь, а глаза зверино-зорко шарят в поисках спасения. И вдруг я вижу под навесом двух растерянных старух с открытыми ртами. Вот оно! Укрытие! Я бегу к ним, низко пригибаясь к земле, и вижу, как к ним же бежит смертельно бледный таксист.

— А ну, бабки, быстро в дом! — кричит Давид. — Подвал есть?

— Есть, сынок, есть. Только помоги нам туда спустить девяностолетнюю бабушку.

Все вместе мы пытаемся засунуть в подвал сухую трясущуюся женщину. Она упирается и руками, и ногами. И тут нас снова накрывает убойной волной.

— Все на пол! — кричит Давид.

— Вот за что нас Украина убивает?! — причитают старухи. — Вот за что?!

Внезапная тишина. Таксист кричит: «Быстро в машину! Укры перезаряжают! У нас есть пять минут».

— Где Толя? — спрашиваю я. И кричу как резаная, выскочив на улицу: — Толя! Отзовись!

— Он в подвал чей-то забежал. Я видел. Ты его сейчас не достанешь, — говорит Давид, засовывает меня в машину и бьет по газам.

Доезжаем за десять минут до центра, и новый прилет. У меня по лбу стекает холодный пот.

— Эти гады украинские за врачами из скорой и за коммунальщиками охотятся, — тихо говорит Давид. — Тактика у них сволочная. Сначала первый прилет. Дома горят, люди ранены. Приезжают пожарные, скорая, коммунальщики, следователи. И сразу второй прилет. Чтоб как можно больше народу положить.

А с Толей случилось вот что. Он просидел час в погребе с местными пенсионерами и консервными банками, звякающими от взрывов. А когда вышел из укрытия, к нему подошел тот самый газовщик, у которого убило сына. И сказал: «Ты фотограф? Сними меня с сыном на память». И он снял отца рядом с сыном… Точнее, с тем немногим, что от сына осталось.

Вечером мы сидели с Толей в кафе, и меня пугало его тяжелое молчание. Мы уже знали, что убитого тридцатилетнего парня-газовщика звали Александр Шевчук.

Я заказала водки.

— Тебе надо выпить, — громко сказала я. — Пей.

— Не могу. Меня тошнит.

— Хотя бы пятьдесят грамм.

Он молча рассматривал фотографию. Ту самую. Меня била дрожь.

— Если ты сейчас не выпьешь, завтра будет хуже. Нам ехать в Горловку, под обстрелы. А у тебя мальчики кровавые в глазах стоят.

Он выпил.

Ночью в ледяной, давно нетопленой комнате в частном доме я вдруг ощутила неописуемый ужас. Вышла на заправку, купила «мерзавчик» водки, вернулась и выпила его в кровати, свернувшись клубочком под одеялом. Как плохо в такую ночь быть одной. Я вдруг подумала: а ведь нас с Толей утром «не взяли на войну».

2 марта. Сегодня шагала километр за километром под Мариуполем. Мы шли на брошенные украинские позиции за саперами на разминирование, нога в ногу. На мне — осенние ботинки на тонкой подошве, бронежилет и советская каска (одолжили). Тропинка узкая, мы шли след в след. Шаг в сторону — и мина. Унылый дождь, раскисшая грязь, бьют «Грады». Когда мы прошли километров шесть, мне уже было совершенно все равно. Я отчасти поняла, что чувствовали наши деды в Великую Отечественную. Просто идешь вслед за товарищами и не думаешь о взрывах. Думаешь об адском холоде, мечтаешь о глотке горячего чая и о кусочке хлеба (с восьми утра в поле на голодный желудок).

Жалко было щенка, брошенного украинцами в блиндажах. Он обрадовался людям и побежал за нами. А его надо отгонять. Он бежит по минному полю. Один взрыв, и мы все погибнем. И мы шугаем бедную собачку. Почему-то запомнила эти щенячьи глаза: «Люди! Не бросайте! Мне тоже страшно!»