Дорогой папочка! Ф. И. Шаляпин и его дети

Я всегда любил рисовать. Когда я был ребёнком, мне иногда было интересней сидеть и мазать что-то на бумаге, чем играть с игрушками. Так оно и пошло. Сначала я писал лошадей, потом начал писать людей. А вот цветы и натюрморты я никогда не рисовал. Я почему-то к этому хладнокровен. Люблю рисовать животных, человеческие фигуры. Люблю пейзаж и портрет. Меня интересуют люди. Мужчины бывают очень характерны, женщины – красивы. В портрете я нахожу большую выразительность в смысле показа характера человека. Однажды ко мне в гости пришёл один человек и увидел на стене портрет балерины, который я сделал. Этот человек, очевидно, был психолог, во всяком случае, я так решил, потому что он, не зная этой женщины и глядя на её портрет, в точности рассказал про неё, про её характер. Для меня это было очень лестно. Значит, я это всё схватил и сумел перенести на холст. Я художник-реалист, хотя и допускаю фантазию в реалистическом искусстве. Ведь можно и фантастического дракона написать, но реально. Но когда художник пишет что-нибудь совершенно абстрактное и называет вещь, например, «Лунная ночь», а лунной ночи никакой не видно, то с этим я не согласен. <…>А так как я профессиональный художник, это моя работа, мой хлеб, то должен сам ездить и писать. Отец всегда очень поощрял мои занятия живописью, хотя и был моим строгим критиком. Он всегда охотно мне позировал. Мы сидели и разговаривали, а я писал. Потом мы обсуждали, как идёт работа. Он всегда очень верно критиковал. Вот, говорил, обрати внимание на это, вот тут мне кажется что-то неверным… У него глаз чудный был – ведь он сам очень хорошо рисовал и лепил. Он как-то вылепил свой бюст, который сейчас находится в Москве в Театральном музее имени Бахрушина. Он и меня рисовал, когда я был маленьким, и похоже меня делал, очень похоже. Отец рисовал карандашом, а потом промывал рисунок в молоке – фиксировал. Молоко закрепляет карандаш33.

Открывать на родине свою первую выставку очень волнительно. Наши русские люди ведь врать не будут. Нравится или нет, всегда скажут прямо. Помню свою первую в жизни выставку в лондонском театре «Ковент-Гарден», где пел отец. Стоял там за углом и подсматривал. Вот и сейчас волнуюсь, хотя выставка уже открылась. С Коровиным мы проводили много времени. Он писал рассказы о своей жизни, читая их мне и брату Фёдору. Очень я любил и Рахманинова. У него всегда было хорошо, весело. Я писал его портрет в Рамбуйе, там собиралось много народу, веселились. Сергея Васильевича многие считали человеком угрюмым, хмурым, а он только казался таким. На самом деле очень любил смех, шутки, розыгрыши.

Брат и я, мы оба очень дружили с Михаилом Чеховым. Какой талантище был! Никогда не забуду, как он в Москве Гамлета играл. Не красавца, не героя. Знаете, как иногда монолог читают – станут в гордую позу и громко: «Быть или не быть?» А он сидел и сам себя спрашивал: «Быть или не быть? Вот в чём вопрос». И постановка была изумительная. Но в Америке Чехов не мог играть из-за сильного акцента. Пришлось вместо сценической деятельности открыть актёрскую школу. Прекрасная была школа…

Язык, надо сказать, и для отца был камнем преткновения. Когда он пел по-русски, аудитория его не понимала, а из иностранных языков ему без акцента давался только итальянский. Он очень это переживал, ему не хватало контакта с публикой34.

Цель художника-портретиста, как я её понимаю, – добиться того, чтобы человек на холсте жил. А для этого необходимо «пропустить через себя» его внутренний мир, ощутить человека как личность и выразить своё представление о его образе. Кстати, пейзаж тоже должен сохранять, передавать настроение природы, прочувствованное живописцем. И, конечно, для художника очень важно точное ощущение пространства, масштабность… Мне вообще представляется, что и в живописи, и в музыке чувство соразмерности, гармония – главное. В Америке меня называют «вождём реалистов»; да, я считаю, что путь представителей «абстрактной школы» – это дорога в никуда. Абстракционизм – это болезнь, от которой в конце концов, я верю, искусство выздоровеет. Я и в музыке так называемый модерн не люблю, такая музыка ничего мне не говорит. Думается, что если в авангардистском опусе прозвучит лишняя нота, никто из слушателей этого и не заметит. А попробуйте представить себе лишнюю ноту в произведениях Моцарта или Мусоргского. <…>