Дубай. Волшебный сон, ставший явью

Именно Лоуренс впервые приоткрыл завесу тайны над жизнью кочевников Аравии или, во всяком случае, своими романтизированными военными приключениями возбудил интерес в британском обществе к этим людям, а властителей страны – к ее богатствам. Во всяком случае, глубокое знание местных нравов и обычаев и неподдельное уважение к арабам, граничащее с восхищением, за которые кочевники платили ему верностью, позволило ему, встав во главе восставших племен жителей пустыни, в определенный момент войны сделать гораздо больше, чем всей английской армии на Ближнем Востоке.

Многое из написанного в «Семи столпах мудрости» пришло на ум автору во время жизни в пустыне в кочевьях бедуинов. Там он смог наблюдать условия, которые формируют характер и философию жителя Аравии. Всю свою жизнь бедуин проводил в постоянном общении с природой, примерно так же, как североамериканские индейцы формируют свое мировоззрение в прериях. Бескрайний океан песков, каменистые пустыни, где живое не может выжить, белое марево над головой днем и бездонное небо с мириадами ярких светильников-звезд сформировали жителя пустыни. Для такого человека не существовало бесконечных нюансов взаимоотношения с внешним миром, что характерно для жителя города. Привычка к свободе и подчинению только одному человеку – своему шейху, чувство клана, который всегда придет тебе на помощь и защитит в любой ситуации, право говорить на племенных собраниях то, что действительно думаешь, – все это создало характер независимый и неуправляемый со стороны.

Мироощущение бедуина возникало как результат жизни в одном ритме с пустыней, и все, что он видел перед глазами, давала ему пустыня и только пустыня. Ему было неизвестны ничего из того, что формировало образ мысли и поведение европейцев: там не было места ни театру, ни живописи, ни утонченной музыки и любовных интриг, ни рассказов об иных мирах, откуда возвращались капитаны каравелл, – всего того, чем жили культурные столицы Европы, в то время как бедуины веками странствовали по единственному им известному миру – морю пустыни. Всю духовную культуру, которая веками формировала европейский мир, арабам заменял Коран. И во многом продолжает делать это и в наше время. Их знания возникали лишь из личного опыта, а объяснение миру давала их религия – ислам.

Вера жителей пустыни отличалась от веры других арабов, настолько она была чиста и проникнута самим духом того мира, откуда и вышел пророк Мухаммед. Они ближе всего были к самому первоисточнику, ибо если бы мусульманский Бог искал пристанище на земле, то таким местом для него стала бы пустыня.

Во всяком случае, так размышляли бедуины, для которых короткий миг между рождением и смертью проходил в сердце пустыни.

Мироощущение и менталитет жителя Аравии формируют не внешние условия среды, как жителей современного «цивилизованного мира», а те, кто постоянно находятся рядом: мать, Коран и пустыня. А также старшее поколение и отец. Отсюда стойкость духа, уверенность в себе, чувство собственного достоинства и защищенности.

Жизненную философию араба определяют не стремление к жизненному успеху в рамках общества потребления, а иные категории. Нормы поведения диктуют не общественная свобода, купленная за деньги и сиюминутный успех, а ислам. Жители пустыни религиозны не по форме, а по сути: родители детей, так же как и их родители и родители их родителей – все они ощущают себя людьми верующими, потому что вера для них – единственная и конечная категория мировосприятия: их путь на земле освещен высшей мудростью Аллаха. Отсюда и уверенность в том, что, явившись в мир, ты предопределяешь свою жизнь заранее, с самого рождения. Арабы говорят «Аль мактуб», что значит «записано». В этом слове – не вся, но большая часть правды о своем месте в жизни и ее конце.

Западный человек воспринимает подобный мудрый подход к жизни как обычный фатализм или простое нежелание изменять жизнь по своему хотению и разумению, поэтому с трудом может понять коренного жителя Аравии.

И это уж точно не вечное русское «авось» и «проскочим», которые европейскому человеку кажутся исключительными примерами покорности судьбе и бездумности.