Эпоха нервозности. Германия от Бисмарка до Гитлера

Альберт Эйленбург, однако, придерживался мнения, что популярная во все времена рекомендация путешествовать «для нервозных людей в общем оправдана». В статье для «Gartenlaube» под заголовком «Нервозность и путешествия» он хоть и говорит кое-где о неврастении, но на самом деле предается собственной страсти к путешествиям, так что в заключение читатель может быть уверен, что неврологические клиники вполне можно было бы заменить пароходами. Эйленбург замечает, что в «столь характерной для нашего века страсти к путешествиям» находит выход и становится «доступным для исследователя культуры или социал-гигиениста подсознательное и невольное стремление к здоровью». Действительно, жажда странствий во многих случаях имела куда больше общего с подсознательными страстями и желаниями, чем с рациональными научными учениями. Если врачи отказывали своим пациентам в удовлетворении этой жажды, они рисковали потерять доверие пациентов. Как-то раз в Бельвю 20-летний сын коммерсанта буквально «взвыл», когда ему было отказано в путешествии, мысль о необходимости путешествий «для восстановления психического равновесия» была его навязчивой идеей. Однако отец хотел, чтобы тот приучал себя к работе (см. примеч. 144).

В то время дальние путешествия куда чаще, чем сегодня, сопровождались иллюзиями и неудачами, так что типичной была не только жажда странствий, но и разочарованность. Теодор Фонтане, любитель пеших походов и почтовой кареты, в 1873 году подшучивал над тем, кто пытается найти душевный покой на железной дороге и в привокзальной гостинице: «Он хочет уйти от дрожи, но его трясет больше, чем дома». В романе «Сесиль» (1887), повествующем об одной нервной даме, любовник пророчествует: «Нас ждет тотальная реформа медицины или по крайней мере учения о лекарствах, и рецепты будущего будут гласить: три недели Лофотенских островов, шесть недель Энгадина, три месяца Сахары». Однако для героини романа даже поездка в Гарц обернулась тяжелыми последствиями (см. примеч. 145).

Немецко-русский коммерсант, 26 лет, в 1884 году четыре месяца пробывший в Бельвю, после выписки отправился в Голландию и Англию (от запланированной поездки в Нью-Йорк он отказался), чтобы затем причалить в «покойной гавани» Санкт-Петербурга. По словам его тамошнего врача, он всегда был «очень чувствителен и амбициозен». В Кройцлингене он жаловался на «почти постоянный дурман в голове» и «общее чувство слабости». Но своей поездкой остался доволен: «Моя английская поездка во всех отношениях окупилась, как в отношении ее деловых результатов, так и за счет полученного удовольствия» (см. примеч. 146). Как видно, у этого человека уже сформирован менталитет, характерный скорее для более поздних эпох: со свободным временем он обращается как с рабочим, т. е. старается выжать из него максимальный эффект.

Тема «путешествия» ведет в обширную тему «свободное время». Почти вся специальная литература едина в том, что причины нервозности следует искать в досуге не меньше, чем в работе: в охоте за удовольствиями и разнообразием, в ненасытности потребностей и чрезмерном стремлении к всевозможным возбудителям (см. примеч. 147). Подобные рассуждения относятся скорее к морали, чем к медицине. Тем не менее они маркируют моторику стресса, типичную для эпохи модерна – сегодня в этом не приходится сомневаться.

Но действительно ли существовала такая психомоторика 100 лет назад? При чтении текстов того времени кажется, что «общество досуга», считающееся новшеством последних десятилетий, сложилось уже тогда. При этом ассортимент, предлагавшийся тогда широким слоям населения для проведения отпуска и досуга, был по сегодняшним масштабам более чем скудным, и надо думать, что по крайней мере рабочие и мелкие служащие не были особенно отягощены досугом. Свободное время как самостоятельное явление в прежнем мире труда было явлением незнакомым. Как установил Кристоф Дойчман, сельские рабочие кайзеровской Германии, в душе которых еще жило старое отношение ко времени, «чувствительнее всего» реагировали не тогда, когда им увеличивали рабочий день, а когда им мешали делать привычные для них неформальные перерывы в работе. Но на механизированной фабрике в Хемнице, где трудился студент-теолог Гёре, уже в 1890 году дело обстояло иначе: «Распространенные прежде повсюду послеобеденные перерывы были со всеобщего одобрения отменены, так что рабочие заканчивали рабочий день уже в шесть часов вечера». Заметен перелом в отношении рабочих ко времени – возникает стремление выиграть свободное время, и ради этого люди мирятся с интенсификацией труда (см. примеч. 148).