Эпоха нервозности. Германия от Бисмарка до Гитлера

Изменение менталитета началось, прежде всего, с эпохи грюндерства, и быстрее всего осуществлялось в крупных городах. Хорошо знакомый с мировым опытом французский журналист Поре в 1906 году удивлялся охватившей берлинцев «мании удовольствий», заметной по тому, как заполнены были летними вечерами многочисленные кафе. «Такие пиршества, какие в Париже можно видеть два-три раза в год, проходят здесь каждый вечер. Можно всерьез подумать, что находишься в очень обеспеченной стране, жители которой празднуют вечный праздник». Гедонистический настрой распространялся вопреки нормам пуританской экономии, и во многих историях неврастеников читается это напряженное противоречие. Образ жизни уже не был заданной определенными привычками константой, но становился чем-то таким, что можно было пробовать и менять. Из мира стабильной реальности люди переместились в мир возможностей – это и был мир «нервозной эпохи» (см. примеч. 152).

Проследим изменения семантики понятия «потребность» (Bedürfnis). Это слово распространяется в Германии в основном в середине XVIII века, тогда оно было тождественно понятиям «необходимость», «нужда» (necessitas, Notdurft). Знаменательным образом значение самого слова Notdurft в XIX веке съеживается, ограничиваясь той «нуждой», которую можно справить в общественных уборных. «Потребности» же, наоборот, – это уже не то, что обусловлено природой, они становятся сферой буйного развития, открытой для изобретательности (см. примеч. 153).

Этот эволюционный процесс можно объяснить закономерностями экономического роста. Если на ранней стадии индустриальное развитие стремилось, прежде всего, к более дешевому производству уже имевшихся типов продукции, то в более позднее время оно было направлено на изобретение новых. При этом если сначала производство ограничивалось удовлетворением уже существующих в обществе потребностей, то в какой-то момент ему пришлось сделать новый шаг – к изобретению новых потребностей. Поток инноваций, сконцентрированный когда-то на производственных процессах, теперь был направлен на сами продукты и методы сбыта. Изменения моды, когда-то медленно осуществлявшиеся в зависимости от социальных механизмов, теперь организовывались производителями и шли гораздо быстрее. Еще Карл Маркс полагал – и ссылался при этом на цитату 1699 года, – что «капризы моды» не соразмерны с системой крупной промышленности. Зомбарт, напротив, считал, что все более быстрая смена моды – это закон современного капитализма, куда более изобретательного, чем думал Маркс (см. примеч. 154).

В «Великой депрессии» 1870-х годов Германия достигла той точки, когда продолжение бурного индустриального роста стало зависеть от возникновения новых потребностей. Электрический бум, начавшийся в 1880-х годах, был самым ярким примером взрыва инноваций и спроса, породившим новые импульсы роста. Так что появление постоянной тревожности как хронического состояния вполне логично выводится из потребностей капитала, а рыночные механизмы добавляют к общей тревожности новые тревоги. Как разъясняют два экономиста, очевидцы событий, потребление в смысле маржинализма превращается «в некий вид обмена, для которого наше интимное Я становится рынком, а наши воюющие между собой желания – торгующимися сторонами» (см. примеч. 155). Удивительно, но нервозность в смысле метаний между противоположными желаниями выступает в качестве экономического регулятора. Но только – где написано, что человеческая психика послушно следует потребностям капитала и рынка? Процессы умножения потребностей объяснимы лишь тогда, когда они не только экономически, но и психологически понятны и отвечают внутренней диспозиции человека. И такая диспозиция в то время существовала, если исходить из того, что широко распространенным хроническим состоянием стало сочетание легкой степени маниакальности и нервозности, стабильность которого поддерживалась путаной смесью страсти и страдания. Жажда новых возбудителей поддерживалась постоянными разочарованиями.

Десятилетия на рубеже веков во всем мире имели решающее значение в истории рекламы. Это был настоящий рекламный бум. Реклама начала работать с изысканными картинками, слоганами, ассоциациями. Ее развитие было знаком того, что капиталистическая конкуренция дошла уже до розничной торговли и что уже там, в конечных продажах на местах, сформировался рынок с анонимным покупательским кругом. Рекламный бум был тесно связан не только с экономическими тенденциями, но и новыми группами товаров и новыми технологиями. Это видно по тому, что особенно бурно реклама расцвела в трех сферах: электричестве, велосипеде и гигиене.