Эпоха нервозности. Германия от Бисмарка до Гитлера

Одними интересами фирм невозможно объяснить ни новый стиль рекламы, ни весь взрывообразный рост потребностей. Для многих фирм все это выставочное обаяние было даже обременительным. Общий ажиотаж вокруг электричества жил собственной жизнью и лишь на малую часть был производным промышленной рекламы. «Растущая с каждым днем потребность в ускорении железнодорожного сообщения», – писал комментатор Всемирной выставки 1900 года в Париже, – не была результатом железнодорожной рекламы, но шла напрямую из кругов потребителей. Один технолог упрекал пассажиров скоростных поездов в жажде скорости – «возможно, именно осознавая опасность, они привносили разнообразие в жизнь своих нервов, испорченных всяческими наслаждениями» (см. примеч. 156). Новая изощренность рекламы отвечает силе внушения, открытой как раз в те же годы. Однако успех силы внушения зависел от внушаемости публики. Одной теорией манипуляции революцию потребностей того времени не объяснить. То, что называли «нервозностью», также внесло свою лепту в сдвиг потребительского поведения.

Это заметно по стремительному росту рынка продуктов для здоровья. Среди эксцессов ранней рекламы ничто не производит сегодня такого отталкивающего впечатления, как масштабы и назойливость рекламы всевозможных лечебных курсов, курортов и медикаментов. Врачи тоже давали собственную рекламу, и в мелких объявлениях особенной энергией отличались те, кто обещал исцеление самых интимных расстройств. Один врач в 1884 году подсчитал, что больше трети всех рекламных объявлений рекламирует лекарственные средства. «И обратите внимание – большинству рекламируемых средств приписывается сила полного исцеления от малокровия и отравления свинцом, слабонервное™ и других нервных заболеваний, эпилепсии и т. д.» «Взгляните на рекламные страницы этих медицинских изданий. Они кишат объявлениями неврологических клиник и “приютов” для нервнобольных, душевнобольных, ипохондриков, эпилептиков и так далее». Один берлинский врач заметил, что «самое плодородное поле» для того, кто «массово злоупотребляет невежеством ближнего», создает «главная болезнь нашего времени – нервозность» (см. примеч. 157).

Бесчисленные истории неврастеников, представляющие читателю бесконечную череду попыток терапии, демонстрируют, как часто и как сильно неврастения представляла собой такое состояние, когда человек постоянно испытывал смутную потребность в медицинских средствах и предложениях. Это расстройство заключало в себе неиссякаемый импульс к новым экспериментам над собой. Не всегда они приводили к негативным результатам. Хотя многие терапевтические средства скорее культивировали неврастению, чем помогали ее преодолеть, не исключено, что пациенты таким образом спасались от более тяжелых расстройств. В 1903 году в Арвайлер приехал владелец фабрики и коммерческий советник 53 лет, уже прошедший множество курсов лечения. В Арвайлере сочли, что пациент «очень склонен к испытанию разнообразнейших средств и экспериментам на себе», но что таким образом он «только усилил уже давно существующую у него неврастению». «Вопреки многочисленным курсам лечения» его состояние «не претерпело существенных улучшений» – тем не менее, вопреки постоянной напряженной умственной работе у него не бывает «головных болей» и его «душевные силы […] превосходны» (см. примеч. 158). С такой неврастенией вполне можно было жить.

Неврастения как всеобъемлющая болезнь, подводившая множество симптомов под один знаменатель, в то же время отражала безбрежное стремление к счастью и здоровью – может быть, именно в этом состоит ее внутренняя цельность. Архитектурный стиль курортов со всеми их изысками – от классицизма вод и бань до колониального стиля веранд и мавританских орнаментов некоторых вилл – наглядно демонстрирует, что здесь речь шла не только о проблемах пищеварения, но и о воплощении мечты о счастье. Желания многих неврастеников не ограничивались мелочами; и здесь просматривается выход неврастении на политическую сцену.