Естественная религия. Религиозные верования и практики в эволюционной истории человека

Ребенку говорят, что мистер Такой-то умер, но ребенок еще не обладает понятием смерти. Лучшая репрезентация, которую он может сформировать, является дефектной, так как содержит полуосмысленное понятие. Чтобы обработать эту дефектную репрезентацию, он должен «метарепрезентировать» ее, то есть встроить в репрезентационную форму тот факт, что мистер Такой-то «умер», что бы ни означало слово «умер»[190].

Человеку свойственно «достраивать» представления, исходя из того, что́ ему уже известно, поэтому идеи никогда не бывают «чистыми», а представляют собой семантическую комбинацию. В фильмах, когда ребенку сообщают о чьей-либо смерти и спрашивают, знает ли он, что это означает, чаще всего фигурирует представление о том, что умерший отправился в «другое место» или «другой мир» и будет ждать там своих близких. Такая объяснительная стратегия наиболее проста и понятна, поскольку в ней используется то, что ребенок уже знает: человека нет, потому что он куда-то переместился и не вернется, а будет ждать где-то там, в своем новом месте пребывания. Далее, ребенок может достроить представление, вообразив, что́ это за место и чем умерший там будет заниматься[191].

Теория «эпидемиологии репрезентаций» или «культурного заражения» позволяет нам понять, как религиозные представления могут смешиваться с нерелигиозными в процессе культурной трансмиссии. Более того, религиозные представления могут подражать научным теориям, как это происходит, например, в христианском эволюционизме. Религиоведы отмечают, что в любой культуре уровень теологической корректности очень мал, поэтому сущность религии заключается в ее вернакулярности, то есть проживаемости. Религиовед Грэм Харви подчеркивает, что только в повседневном опыте религиозное представление становится реальностью, а не копией и не симулякром. Он приводит такой пример:

У зуни (живших на юго-востоке того, что сейчас называется США) маска коко (качина

) является священной, могущественной и личностной. Эти маски просто невозможно копировать. Не может быть симулякров качины. Связано это не с техническими сложностями создания масок, костюмов или фигурок. Теоретически, почти кто угодно может сделать маску коко, но никто не может сделать ее копию. Если здесь видится загадка, то разрешается она просто – копия маски

коко сама будет маской коко. Это не копия, а реальная вещь[192]

.

Точно так же происходит с нашим эгоистичным мемом, который в процессе трансляции от одного биокультурного существа к другому становится самостоятельной реальностью, а не просто «копией», «знаком-заменителем», поскольку он действует как самостоятельная единица в процессе практической реализации.

Я полагаю, что имитация и «культурное заражение» – это два взаимодополняющих принципа. Некоторые культурные и социальные явления могут быть рассмотрены двояким образом: и как социальное подражание (или притворство, как в случае с юродивыми, о которых шла речь в предыдущей главе), и как бессознательная психокультурная эпидемия. В данном случае интересно обратиться к такой неоднозначной и острой теме, как массовые «психозы»[193]. В исторической литературе существует большое количество примеров массового умопомешательства, не имеющего конкретных медицинских параметров. Один из самых безумных «психозов» – это пляска святого Витта, или танцевальная чума (также «танец святого Иоанна», хореомания, «тарантизм»), – феномен, встречающийся впервые в средневековой культуре. То, что Джон Уоллер называет массовой танцевальной истерией[194], сводится к бесконтрольным движениям конечностей, напоминающим танец[195]. Сейчас эти симптомы относятся к нервной болезни под названием «хорея Гентингтона».