Эвакуация. 1941—1942 гг.

«Было и много хорошего. Прежде всего, я успешно занимался математикой. Жизнь в Казани не была переполнена одними только трудностями и тяжкими переживаниями, но об этом позже. Я гораздо больше общался, чем это было в Москве, с сотрудниками Академии наук, так как все мы жили не очень далеко друг от друга. Общение доставляло, в основном, мне большую радость. Среди лиц, с которыми я часто встречался, были Александров, Колмогоров, Люстерник, Ландау, Лифшиц. Общение со всеми ними было очень интересным и привлекательным для меня. <…>

В Казани я много и регулярно занимался математикой. Лекций я не читал, заседаний было мало, делать было нечего. Я занимался математикой. Делал это с большим увлечением, стоя в очередях за пищей и за деньгами в банке и в других местах, а также сидя дома. Я даже завел такой порядок, которого раньше в моих занятиях математикой еще не было. Я вставал вовремя, завтракал и после завтрака начинал заниматься математикой до самого обеда. После обеда отдыхал некоторое время и после этого опять продолжал заниматься до вечера.

Если во время занятий кто-нибудь приходил к нам и мне приходилось общаться с ним, у меня было ощущение физической боли, вызванное необходимостью оторваться от занятий, чего я все-таки сделать не мог. Я разговаривал и в то же время продолжал думать. Раньше в Москве я никогда так регулярно и систематически не занимался. В Москве очень часто занимался по ночам, но в Казани этого не было. Темой моих занятий были прежние топологические задачи теории гомотопий».

Эта интенсивная мозговая работа была, безусловно, созвучна общему настроению в стране (о чем Лев Семенович прямо не говорит, но об этом можно догадываться), но она же создала базу для того продвижения в области теории, которое поставит академика Понтрягина в ряд крупнейших математиков ХХ века.

Эпизоды эвакуации ученых в Казань, сохранившиеся в памяти выдающегося математика, позволяют утверждать, что вице-президент О.Ю. Шмидт организовал эвакуацию ученых на пределе возможностей первых месяцев войны. Они также дают наглядное представление о том, как «страна большевиков» спасала науку и ученых, которые не имели прямого отношения к производству оружия и других средств обороны.

Впрочем, грань между фундаментальными и прикладными областями знания, между учеными, которые могут или не могут работать непосредственно в оборонной тематике, не столь уж очевидна. Интересное рассуждение на эту тему содержалось в выступлении академика Абрама Федоровича Иоффе на сессии Академии наук СССР, проходившей 3–5 мая 1942 года в Свердловске: