Эвакуация. 1941—1942 гг.

Конечно, вождь приукрасил ситуацию: мол, «лучшие дивизии врага и лучшие части его авиации уже разбиты и нашли себе могилу на полях сражения»; хоть «враг продолжает лезть вперед», но уже «в бой вступают главные силы Красной армии, вооруженные тысячами танков и самолетов. Храбрость воинов Красной армии – беспримерна. Наш отпор врагу крепнет и растет. Вместе с Красной армией на защиту Родины поднимается весь советский народ». Сегодня некоторые историки и публицисты порицают его за неоправданный оптимизм; а что, было бы лучше, если б он сгустил краски, провоцируя панические настроения? Паники хватало без него, Сталин же, не умаляя смертельной опасности, стремился укрепить надежду. Даже почти слово в слово повторил слоган, которым заключил свое выступление В.М. Молотов в первый день войны (сам же он, по легенде, его в молотовское радиообращение и вписал): мол, лучшие люди мира «видят, что наше дело правое, что враг будет разбит, что мы должны победить».

Это была речь руководителя страны, попавшей в катастрофическую ситуацию, но не имеющего и тени сомнения в конечной победе.

Она была психологически точно выстроена. Сначала он объяснил причины тяжелого поражения. Вы скажете: упрощенно, тенденциозно, исказив факты? Но если бы он объяснил их так, как объясняют нынешние историки-антисталинисты, окончательный разгром Советского Союза был бы уж точно неминуем и скор. А Сталину нужен был понятный и убедительный исходный тезис, и в этом плане он, строго говоря, никого не обманул: враг коварен и силен, пощады от него не будет, альтернативы победе просто нет. Тем самым он дезавуировал успокоительную пропаганду последних мирных месяцев и дней (которую сам же и запустил), предостерег против недооценки смертельной опасности и призвал сплотиться, чтоб победить врага.

Сплотиться – вот в чем видел он главное условие победы.

Дальше Сталин четко обозначил конкретные пути выхода из катастрофической (особо подчеркну: он не употребил этого слова, да все ведь и без того понимали) ситуации. Настроиться на военный лад, исключить панические настроения – это, конечно, не цель, а условие ее достижения. «Отстаивать каждую пядь советской земли, драться до последней капли крови», – это во время военных действий очевидное требование главнокомандующего (формально он займет этот пост немного позже, но фактически кто же в стране и в тот момент имел большую власть, чем он?). «Немедленно перестроить всю нашу работу на военный лад, все подчинив интересам фронта и задачам организации разгрома врага», – это уже способ движения к цели, еще не обозначенной. «Мы должны организовать всестороннюю помощь Красной армии, обеспечить усиленное пополнение ее рядов, обеспечить ее снабжение всем необходимым, организовать быстрое продвижение транспортов с войсками и военными грузами, широкую помощь раненым. Мы должны укрепить тыл Красной армии, подчинив интересам этого дела всю свою работу, обеспечить усиленную работу всех предприятий, производить больше винтовок, пулеметов, орудий, патронов, снарядов, самолетов, организовать охрану заводов, электростанций, телефонной и телеграфной связи, наладить местную противовоздушную оборону» – вот это уже конкретная программа, правда, обозначенная в самой общей форме. Но каждый руководитель на своем месте и без подсказки понимал, чтó он должен делать; важно было только почувствовать, что не он один на пределе сил и возможностей выполняет свой долг, а вся страна объединяет силы в едином рывке. Вот это и было главным побудительным мотивом сталинского выступления.

Словом, в самый критический для страны момент Сталин напомнил «братьям и сестрам», что главные их интересы в ситуации военного кризиса совпадают, так что надо действовать сообща, и план действий он определил четко.

В этой абсолютно ясной ситуации неясным остается один вопрос: если война (как авторитетно заявлял Гальдер) была уже проиграна, какой смысл был в сталинском плане? Он, конечно, в дневник высокопоставленного немецкого генерала не заглядывал, но должен же был как руководитель страны понимать катастрофичность положения на фронте.

Напрашиваются три версии объяснения сталинского оптимизма, который многим сегодняшним историкам и публицистам кажется для того момента неоправданным: либо он на самом деле был недостаточно компетентен; либо понимал, что война безнадежно проиграна в первый же день, но от отчаяния пошел ва-банк; либо знал о возможностях СССР нечто такое, что было неведомо Гальдеру. Текст его выступления 3 июля по радио не позволяет однозначно принять один из этих вариантов: Сталин был спокоен и уверен, но на чем была основана его уверенность, он не сказал.

А почему он должен был сразу раскрыть все карты? Он умел держать паузу. Вспомните, как равнодушно он отреагировал (ну, это было четырьмя годами позже) на сообщение Трумэна о том, что у американцев появилась бомба «необычайно большой силы». Тот даже подумал, что Сталин ничего не понял. Еще как понял!

А вот была ли у него самого тайная «бомба» в 1941 году?