Эвакуация. 1941—1942 гг.

Не буду продолжать цитату, ибо читатель уже понял, что меры по расселению ленинградцев, москвичей, харьковчан, киевлян и жителей многих других городов, волею судьбы ставших вдруг уралмашевцами, принимались самые решительные, но реально ли было за три осенних месяца построить почти столько жилья, сколько здесь построили за почти полтора предшествующих десятилетия? Чтобы ускорить решение этой неразрешимой задачи, пришлось нарушить какие-то принципы, которые поначалу казались незыблемыми. Горсовет, к примеру, не хотел разрешать строить бараки и уступил лишь при условии, что они буду снесены не позднее, чем «через шесть месяцев после окончания войны»[152]. «Ни одной землянки»? Но огромные пространства оказались заполнены этими жилыми норами!

Оставалось «уплотнять» коренных жителей поселка.

В одной из предыдущих глав я упоминал, как «дяде Мише» – танкостроителю из Сталинграда – отвели ванную комнату в коммунальной квартире на улице Ильича. Ну, так это ж было «элитное» жилье! Многим приходилось гораздо хуже. Ю.Н. Кондратов цитирует заявление директору завода литейщика И. Суворова: «Придешь со смены – прилечь негде, ждешь, когда поднимется и уйдет кто-нибудь из своих или хозяйских. В комнате 20 метров, а живет двенадцать человек»[153]. У директора искали помощи; понимали, что он не волшебник, но сделает все, что может, причем поступит по справедливости. А для Музрукова такое доверие к нему было, если можно так выразиться, нравственной основой его «административного ресурса». Борис Глебович был жесткий руководитель, тем не менее не столько командовал людьми, имея для того большие властные полномочия, сколько был их безоговорочно признаваемым вожаком. И когда он обратился к уралмашевцам с просьбой принять беженцев «на уплотнение», то и сам не остался в стороне: переехал с семьей в меньшую квартиру, отдав прежние директорские хоромы под расселение эвакуированных. Для его семьи этот переезд отягчался «привходящим обстоятельством»: незадолго перед тем у супругов Музруковых родился сын Николай.

И «уплотнение» не решило проблему

Снова обращаюсь к содержательной статье об эвакуации из 12‑томника о Великой Отечественной войне: «В своем абсолютном большинстве местные жители многонациональных восточных регионов страны проявляли большое радушие и гостеприимство по отношению к эвакуированным беженцам войны, делясь с ними своим, зачастую и без того тесным и скудным кровом, одеждой, продуктами, лекарствами и прочим»[154]. Это уже не цитата из советского издания, а собственное обобщение современных историков, и все известные мне факты дают основание согласиться: в принципе так и было.

Но поделиться последним – это моральная стороны проблемы. А была еще сторона – даже не материальная, а скажем так, физическая: и самые гостеприимные дома имеют свойство переполняться. Поэтому были случаи, когда не только обладатели переполненной квартиры, но и целые города и поселки не имели возможности разместить вынужденных переселенцев, и тогда эшелоны с беженцами заворачивали: не можем, мол, принять.

Вот характерный пример. Телеграмма в Свердловский обком из Новой Ляли:

«Ожидаемое прибытие эшелона между 1‑м и 10‑м октября полностью жильем не обеспечены. На поставленный нами вопрос перед райорганизациями в части уплотнения учреждений и организаций города, а также о выделении жилплощади Бумкомбината – положительного результата не дало».

Косноязычно, но официальный стиль выдержан и смысл очевиден.

А уж областной центр был переполнен сверх всякой меры. А.Б. Аристов приводит цифры: население Свердловска с 1926 по 1939 год увеличилось со 140 до 423 тысяч человек. Жилья строили довольно много, но гораздо меньше, чем требовалось! (Соответственно, население Челябинска за тот же период возросло с 59 до 279 тысяч. Магнитогорск начинался с нуля, а в 1939 году здесь проживало уже 146 тыс. человек.) И вот в эти переполненные «человейники» приезжает даже больше людей, чем здесь было постоянных жителей! Куда их селить? Аверкий Борисович по старой партийной привычке оставляет «за кадром» (то есть в архивных папках с грифом «совершенно секретно») механизмы решения этой проблемы и сообщает лишь победный результат: «Пусть в этих городах стало тесно, пускай пришлось всех уплотнить (в Свердловске к концу 1941 года проживало около миллиона человек), но все имели, попросту говоря, крышу над головой»[155].