Эвакуация. 1941—1942 гг.

Как это выглядело на самом деле, очень предметно показано в книге по истории Турбомоторного завода. В первые дни после того, как стало известно, что завод должен принять моторное производство с ленинградского Кировского завода, в цехах стали проходить собрания, на которых объяснялась ситуация и выяснялось, кто из работников завода может добровольно принять у себя эвакуированных. Народ был отзывчивый, бытовыми удобствами не избалованный – добровольцев нашлось много. Но когда эшелоны с беженцами начали прибывать один за другим, стало уже не до церемоний. «Уплотнились» сверх всякой меры и невзирая на лица. Так, например, перед войной начальник отдела кадров турбинного завода Любовь Григорьевна Славная с семьей занимала две комнаты в коммуналке, их там было четыре человека. И вот к ним подселили еще десять человек! Стало 14 человек в двух комнатах[156].

Всего на Турбинный завод приехало тогда 3260 работников Кировского завода, а вместе с семьями их насчитывалось около десяти тысяч. Поначалу их расселили в палатках, разбитых на пустыре, где в послевоенные годы был построен эльмашевский Дом культуры. Они жили в палатках до октября, а за это время для них выстроили неподалеку, на месте, где потом расположилось трамвайное кольцо «Эльмаш», «скоростной поселок»: наспех возведенные насыпные бараки с двухэтажными нарами. Даже в гулаговских «зонах», наверно, было комфортнее.

Ближе к зиме на Турбинный завод приехала еще одна большая партия беженцев, на этот раз с Харьковского турбогенераторного завода – около восьмисот человек. Штатных работников завода удалось «растолкать» по частным квартирам, но для их семей места уже не нашлось: семьи отправили в села Камышловского и Туринского районов – Белейку, Кунару, Махнево, Коркино…

Снова напомню про «дядю Мишу» со Сталинградского тракторного: его-то втиснули в каморку, которая до войны служила ванной комнатой, а приехавших вслед за ним мать, сестру и малолетнюю племянницу отправили в Богдановичский район.

О Свердловске тех дней писатель Б.С. Рябинин писал, что «в городе буквально не оставалось места для мыши. Жили в подвалах, сараях, дровяниках. На сцене театра юного зрителя работали станки, в цех превратился и клуб “Профинтерн”… в здании Уральского индустриального (ныне политехнического) института размещалось три завода; завод въехал в помещение университета на улице 8 Марта»[157].

Но примерно так же дело с размещением беженцев обстояло и во всех других промышленных городах Урала. Но даже и такие «крыши над головой» находилась не для всех.

Между тем поток беженцев продолжал нарастать, справиться с ним местным властям становилось все труднее, а беженцы – особенно предприятия влиятельных наркоматов – отнюдь не чувствовали себя «бедными погорельцами»: они же прибыли выстраивать фундамент обороны! – и требовали соответствующего к себе отношения. Говорят: «тоталитарная система»; уж какая там тоталитарная, если каждый руководитель чувствовал не только свою ответственность, но и свое право; интересы сталкивались, ситуация становилась настолько неуправляемой, что грозила обрушиться в хаос.

Каждый стоял на своем

В ЦДООСО сохранилась копия письма первого секретаря Свердловского обкома ВКП(б) В.М. Андрианова секретарю ЦК А.А. Андрееву о ситуации с размещением эвакуированных в Свердловске. В нем кратко, но весьма предметно обрисована ситуация и обозначен характерный для того времени конфликт. Письмо выдержано в деловом тоне, но где-то к середине начинают бурлить эмоции… Впрочем, этот документ не очень велик по объему и столь выразителен, так что стоит привести его полностью.

«К У Й Б Ы Ш Е В

СЕКРЕТАРЮ ЦК ВКП(б) товарищу АНДРЕЕВУ А. А.

В город Свердловск по постановлению Государственного Комитета Обороны с эвакуированными предприятиями многих наркоматов, кроме неорганизованного населения, прибыло 55 тысяч человек.

В соответствии с постановлением Государственного Комитета Обороны уже начали прибывать еще 44 тысячи человек, главным образом Наркомтанкопрома. Кроме этого в городе имеется госпиталей на 17 375 коек и еще несколько тысяч прибывают.