Еврейский взгляд на русский вопрос

«Поэт в России больше, чем поэт». Так говорят, так хочется нам верить, но много ли поэтов истинно дошли до нравственных высот иль до духовных? На кого не бросишь взгляд, обнаруживаешь избыток утонченной чувствительности к действительности, накал страстей и силу эмоционального выплеска, но тут же – слабость натуры, переменчивость, неиссякаемое самолюбование и захлест добрых порывов слепым себячеством. Не старцами были обычно поэты на Руси, а куда чаще – падшими в безверье, отчаяньем и мраком начиненными глашатаями тоски.

Но живет в нас на самых глубинных уровнях подсознания любовь непреложная и иррациональная к тому, что выплеснула на нас Россия за последние два века именно красотой художественного слова. И сами отделяем там весть от плевелов, привременное от вечного. Не пассивно вбираем слова, но участвуем в их наложении на наши души в эти дни, когда все вокруг гибнет в хаотическом смешении. И выходит, эти русские слова живут и пробуждают в ту пору, когда мир в погибели видим.

Сродственная мысль проходит красной нитью через профетическую Нобелевскую лекцию А.И. Солженицына: «Достоевский загадочно обронил однажды: «Мир спасет красота». Что это? Мне долго казалось – просто фраза. Как бы это возможно? Когда в кровожадной истории, кого и от чего спасала красота? Облагораживала, возвышала – да, но кого спасла?» И сам отвечает ниже: «Так может быть, это старое триединство Истины, Добра и Красоты – не просто парадная обветшалая формула, как казалось нам в пору нашей самонадеянной материалистической юности? Если вершины этих трех дерев сходятся, как утверждали исследователи, но слишком явные, слишком прямые поросли Истины и Добра задавлены, срублены, не пропускаются, – то может быть причудливые, непредсказуемые, неожидаемые поросли Красоты пробьются и взовьются в то же самое место, и так выполнят работу за всех трех? И тогда не обмолвкою, но пророчеством написано у Достоевского: «Мир спасет красота»? Ведь ему дано было многое видеть, озаряло его удивительно».

Солженицын писал, когда Россия находилась в давильных тисках коммунизма. В те дни голос добра и истины глушился еще на подступах к сердцам. Но неумельцами были кремлевские властолюбцы в сравнении с нынешними князьями мира. Эти пустили слова и информацию в таком множестве и в такой низости, что не найти человеку жемчужины в великом помойнике Великого Смешения, если он не готовил себя созерцанием, учением и борьбой к бытию «остатком Израиля». Интересно, что в Зоаре суть изгнания определяется как «изгнание слова». Не запрет даже и не заслон, а именно удешевление и девальвация слова. Говори сколько вздумается, все равно никто не услышит! Как беззвучный крик на картине Мунка.

И как прорваться, как донести слово духа и правды в пору убиения слова через его удешевление? Именно тут приходит нам на помощь красота, русская красота. Только чувственной насыщенностью и красотой мы можем пробиться сквозь губительную либеральную толщу. Разумеется, весть не только красотой формы и чувственным зарядом отлична быть должна от блевотных потоков современности. Она дойдет до сердец, если истинным духовным мессианским накалом исполнена будет. Но не в обычном богословском сжатии мысли, а облачении вершинных красот слова. Неспроста мудрецы Израиля именно Псалтирь выделяли мессианской книгой, а ведь именно она на Руси в основу созерцательной веры легла…

Ужель снова про град Китеж мы толкуем в надежде неиссякшей в грезах увидеть его? А что в нашем мире и при жизни нашей?

Болью и любовью Галич изошел, терзаясь этим вопросом: