Еврейский взгляд на русский вопрос

«Что ни год – лихолетие,Что ни враль, то Мессия!Плачет тысячелетиеПо России – Россия!Выкликает проклятия…А попробуй, спроси —Да, была ль она, братие,Эта Русь на Руси?Эта – с щедрыми нивами,Эта – в пене сирени,Где родятся счастливымиИ отходят в смиреньи.Где как лебеди девицы,Где под ласковым небомКаждый с каждым поделитсяБожьим словом и хлебом.…Листья падают с деревцаВ безмятежные воды,И звенят, как метелица,Над землей хороводы.А за прялкой беседыНа крыльце полосатом,Старики-домоседы,Знай, дымят самосадом.Осень в золото набрана,Как икона в оклад…Значит, все это наврано,Лишь бы в рифму да в лад?!Чтоб, как птицы на дереве,Затихали в грозу,Чтоб не знали, но верилиИ роняли слезу,Чтоб начальничкам кланялисьЗа дареную пядь,Чтоб грешили и каялись,И грешили опять?..»

Сам Александр Галич шел по жизни спотыкаясь. Но в этих словах был он непревзойденно высок, ибо никто глубоко так Россию не понял и не прочувствовал:

«То ли сын, то ли пасынок,То ли вор, то ли князь —Разомлев от побасенок,Тычешь каждого в грязь!Переполнена скверноюОт покрышки до дна…Но ведь где-то, наверное,Существует – Она?!Та – с привольными нивами,Та – в кипеньи сирени,Где родятся счастливымиИ отходят в смиреньи…Птица вещая, троечка,Буйный свист под крылом!Птица, искорка, точечкаВ бездорожьи глухом.Я молю тебя:– Выдюжи!Будь и в тленьи живой,Чтоб хоть в сердце, как в Китеже,Слышать благовест твой!..»

Вчитаемся и вслушаемся: не безверие и не отречение, а не знающий равных по силе гимн России и русской идее. Всему нынче зримому вопреки, но не слепой верой, а сиречь по силе той чувственной красоты, направленной к поискам истины, которая оказывается живее всех крушений и катастроф.

И с той же искренностью вспоминает Галич, как всматривался в «прекрасное в своем трагическом уродстве, залитое слезами лицо великого мудреца и актера Соломона Михайловича Михоэлса. В своем театральном кабинете за день до отъезда в Минск, где его убили, Соломон Михайлович показывал мне полученные им из Польши материалы – документы и фотографии о восстании в Варшавском гетто. Всхлипывая, он все перекладывал и перекладывал эти бумажки и фотографии на своем огромном столе, все перекладывал и перекладывал их с места на место, словно пытаясь найти какую-то ведомую только ему горестную гармонию.

Прощаясь, он задержал мою руку и тихо спросил:

– Ты не забудешь?

Я покачал головой.

– Не забывай, – настойчиво сказал Михоэлс, – никогда не забывай!

Я не забыл, Соломон Михайлович!

… Уходит наш поездв Освенцим,Наш поезд уходитв Освенцим —Сегодня и ежедневно!

Как не разрывалось его сердце, когда он вел нас из разу в раз проплакать и проболеть самое страшное, что было с человеком на земле. Его дочь Алена как-то сказала мне, что если бы отец написал за всю свою жизнь одну лишь балладу о Януше Корчаке, то этого было бы достаточно. Никто так глубоко и полно не передал на русском языке трагедии еврейства двадцатого века, как Галич в своем монументальном памятнике Катастрофе. Он впитал в себя всю боль, затаенную в наших сердцах, боль памяти о родных, умерщвленных злодеями в лесах Белоруссии, Литвы и Украины. Это чувство сидит в нас так глубоко, что мы боимся выразить его, и только Галич сумел сделать это в полноте трагизма. Как сердце его не разорвалось от страданий, когда он доносил до нас образ девочки Нати из Дома сирот?!

Предвестителем к понимаю гения Галича могут стать его последние слова в стихах: «Продолжается боль, потому что ей некуда деться…» Нынешнему поколению такая боль не по силам. Впрочем, и нам была дана она не как последняя остановка для продолжительного созерцания, а как толчок к Израилю, как призыв к новым поискам.