Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

«Путь христианства может быть только один – к еще большей христианизации, к усилению специфически христианских начал»: эти слова Евгении, написанные в Швейцарии в июле 1909 г., звучат и ныне актуально. Однако в ближайшие годы Евгения не только становится членом Церкви, но и вступает в Антропософское общество. Не способствовала ли косвенно ее решению примкнуть к кругу Штейнера встреча тем знаменательным летом со старой подругой, теософкой Софьей Герье? Под влиянием последней Евгения уверовала в то, что к Христу современный человек должен прийти, прежде заново пережив свое арийское прошлое с помощью теософии. От последовательницы Анны Безант Евгения перенимает ряд новых понятий, которыми спешит поделиться с наставником дионисийства: «Эзотерическое христианство только и может быть еще более христианством, слепительным познанием равной, совсем равной реальности Христа в душе, Христа Галилеи и Христа космического», – спустя чуть больше года Евгения вступит в борьбу с теософскими идеями… Главное, что Евгения вынесла из путешествия по Европе, – это ощущение разлитой повсюду духовной жажды – вместе с сознанием, что утолить ее призван… Иванов. Недаром письмо с этой мыслью (от 2 (15) августа 1909 г.) мистагог, чье сердце тогда было бесконечно далеко от «сестры», даже упомянул в дневнике, назвав «милым, глубоким, интересным».

Евгения тщетно ждала ответа Иванова и Веры на свои пламенные послания. Тем не менее ее позиция всепрощающей любви оставалась непоколебимой: «Да будет Вам светло и радостно, милый», «вспоминаю здесь Вас каждый миг», «вся с Вами» – так неизменно заканчиваются ее письма. Она взывала в пустоту, беседовала с призраком, и это давалось ей нелегко. Стремясь направить свое чувство в русло дружбы, сотрудничества, она недвусмысленно отказывалась от Иванова как возлюбленного: «Прошу Вас, милый, забудьте меня слабую и верьте мне товарищу». Под гнетом тяжелой аскезы Евгения признавалась Иванову, что хотела бы стать «мужем», «даже внешне изменить облик». Видимо, именно в это тяжелейшее время Евгения в поисках душевного укрепления стала обдумывать житие своей небесной покровительницы: преподобномученица, знатная римская девушка Евгения (III в.) подвизалась под видом юноши в мужском монастыре…

Появление в жизни Евгении Бердяева смягчило ей разрыв с Ивановым, – для него «сестра» уже сделалась лишней. Зеркалом ивановской неприязни к ней в начале 1910 г. выступила Минцлова. Вернувшись к московской жизни, Евгения была потрясена той ее «глубокой ненавистью», которая беспричинно сменила прежнюю сладкую дружбу; в своей наивности «сестра» пожаловалась на Минцлову действительному виновнику этой враждебности[788]. Жизнь все дальше отводила Евгению от Иванова, но она еще чувствовала себя его ученицей: «Любимый и высокий брат мой, Вы один для меня знающий истинное и ведущий… Верьте мне, что я слышу и чту в Вас просветленного, Мудрого, что все Ваши предписания, задачи или обвинения мне принимаю свято»[789]. Обретя новый круг общения, куда входили С. Булгаков, Бердяев, Андрей Белый, Евгения тем не менее сердцем своим – на Башне. Иванову она поверяет в письмах все свои переживания в связи с присоединением весной 1911 г. к православию, рассказывает о замыслах перевода Гюисманса и Баадера. Всем своим сокровенным, темным и светлым, она делится не столько с новым духовным отцом – священником Евгением Синадским, сколько с мистагогом, уже сошедшимся со своей падчерицей: «Отовсюду и всегда я прихожу и буду приходить опять к Вам, всегда с враждою и любовью сталкиваться с Вами; у меня нет в глубине души другого личного желания, как принести ту жемчужину, которую я знаю, что обрету, Вам. И есть еще мечта лукавая – в старости нашей, в мудрой, ясной, – быть вместе»[790]. И когда от третьих лиц Евгения узнает о рождении у Веры ребенка, вновь посылает она ему слова любви и смиренной мольбы: «Милый Вячеслав, мне очень нужно услышать одно слово от Вас, чтоб Вы мне сказали “да”, чтоб Вы знали и чувствовали мою близкую, неотступающую любовь и благословение мое. Это истинно. И помните и Вы меня в Небе своем»[791]. Посетив спустя пару месяцев Иванова с Верой в их римской квартире, Евгения помогает «освятить» их союз (русская Церковь не санкционировала бы такой брак, признав в нем инцест). Она присутствует на их венчании в греческой церкви в Ливорно: удивительным образом таинство совершается тем же самым священником, который в свое время венчал Иванова и Зиновьеву. «Но на голове Веры был не венец менады (из виноградной лозы, также и первохристианский), а обыкновенный, тяжелый, золоченый», – замечает мемуаристка, намекая на будничную заурядность новой семейной жизни Иванова[792].