Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

От башенной секты к православной Церкви Евгения Герцык | пришла через дружбу с Н. Бердяевым. И снова – некий парадокс: в Церковь Евгению приводит не Иванов, потомственный «Преображенский», любитель кутьи, на всех углах трубивший о своем православии в годы империалистической войны, а «верующий вольнодумец» Бердяев, которого так никогда и не оставила «боязнь принятия Церкви как высшего бытия»[800]. Очерк о Бердяеве в «Воспоминаниях» Е. Герцык в первую очередь изображает его православную ипостась; при этом, описывая предков мыслителя, Евгения указывает на важные детали, которые отсутствуют в бердяевском «Самопознании». Так, старец Киево-Печерской Лавры Парфений, чье влияние определило жизнь бабки Бердяева по линии отца, представлен мемуаристкой как сугубый почитатель Духа Святого – «превыше Христа и Богоматери». Тем самым Евгения не просто заявляет о причастности рода Бердяевых к традиции настоящей христианской духовности, но и обнаруживает в прошлом этой семьи указание на миссию ее последнего представителя: Николай Бердяев своим творчеством был обращен как раз в сторону возвещаемой им грядущей эпохи Духа… В Церковь поборник духовной свободы привел Евгению потому, что познакомился с ней в самый «православный» период своей жизни. В поисках православной идентичности, желая изнутри постичь тайну Церкви, в Москве он «искал сближения с той, не надуманной в литературных салонах, а подлинной и народной жизнью церкви»[801] – выстаивал великопостные службы, ездил в Зосимову пустынь ради бесед со старцами, читал сочинения отцов Церкви. Евгения тогда, весной 1909 г., завершила «башенный» этап своей биографии и оказалась в экзистенциальной пустыне: хотя до изгнания ее с Башни дело не дошло (как это случилось с М. Сабашниковой), достаточно прозрачно там ей было указано на неуместность каких-либо ее притязаний. Бердяев был послан Евгении как спасательный круг – собственных сил для борьбы с пучиной «черной боли» у нее самой могло бы и не хватить…

Бердяев в судьбе Евгении Герцык был в действительности вестником Христа, – пускай сама она подводила под их отношения миф о Персее и Андромеде: дважды он избавлял ее от того, «кто, по мифу, держал ее в плену»[802], – в первый раз из башенного плена (в 1909 г.), во второй – от антропософского соблазна (в 1913-м). И снова обратимся здесь к сопоставлению духовных типов двух столь значимых для Е. Герцык людей, выдающихся мыслителей Иванова и Бердяева (сама она признавала их прообразы в Проте и Гиацинте, житийных друзьях преподобномученицы Евгении, своей небесной патронессы). Не так легко обосновать то, что метафизически и духовно они были антиподами, – как мистиков, их сближала общая ницшеанская закваска. – Существо посленицшевского мистицизма хорошо определено Андреем Белым: ведь своей первичной бытийственной интуицией он считал страх перед разверзшейся в душе – открытой именно Ницше – «дионисийской» бездной, с которой следовало как-то работать[803]. Работать – т. е. «заклинать» ее (сам А. Белый), «сновидчески» созерцать (Волошин), «сублимировать» (Фрейд), спускаться в нее и освещать сознанием (К. Юнг), подвергать катарсису в культе (Флоренский) и т. д. То, как «работали» с бездной Иванов и Бердяев, как раз разводит векторы их духовного устремления полярно противоположным образом.