Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Можно было бы заключить так: Иванов в своих изначальных интуициях религиозен, но за Бога принял «мистическую волю», непросветленное бессознательное: «В нас жив росток мистического действия, и мы, сознательно или бессознательно, оказываемся органами творчества религиозного»[813]. До статуса религии мистика Иванова, не знающего имени своего бога, просто не дотягивает. Бердяев же, потомок вольнодумных аристократов, прежде всего светский человек. Опыт религиозный, церковный от природы ему чужд, «мистикой» же он называл интеллектуальную интуицию – феномен психологический. Именно поэтому в диаде «Бог – человек» Бердяев всегда был ориентирован на человека. Однако, узнав Христа не столько в Церкви, сколько через христианскую культуру, он принял Бога разумом и сердцем, сделавшись – при всех «но» – действительным христианином. Христианство Бердяева было для него подвигом преодоления собственной «мирской» натуры, религиозной неталантливости. Язычество Иванова – плод его отречения от Христа, зарывания в землю церковного таланта; оно – попытка навязать Христу тирс вместо креста, антихристова подмена.