Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Напряжение в отношениях Иванова и Бердяева, приведшее к разрыву уже в советские годы, развивалось именно по линии водораздела между язычеством и христианством. Примечательно, что Бердяев с женой участвовали в «дионисической мистерии», организованной в 1905 г. в Петербурге Ивановым, – т. е. кружились в «хороводе», пили кровь еврейского юноши и т. д. Понятно, что автор «Самопознания» вспоминает об этом вечере «с неприятным чувством» [814]. К сожалению, фактическая сторона данного события у Бердяева урезана: в мемуарах он не упоминает главного, «жертвы»; смазывает тот факт, что совершавшееся переживалось его участниками всерьез, как таинство новой религии; словно не зная о реформаторских планах Иванова, он утверждает, что к «мистерии» «группу писателей» подтолкнуло одно лишь стремление встать над «обыденностью», – словом, низводит совершенно сознательное программное кощунство до легкомысленной «литературной» игры. По-видимому, однако, Бердяев лишь однажды участвовал в ивановских действах: в «Гафиз» его уже не пригласили – вряд ли остался незамеченным здоровый бердяевский хохот во время «действа» у Минского. О неприятии Бердяевым «дионисической» мистики свидетельствует его письмо Иванову 1908 г.: «Я отношусь отрицательно и враждебно к некоторым Вашим идеям и стремлениям, а к Вам всегда относился и отношусь с любовью. <…> Я никогда не разделял Ваших мистических надежд <…> на такого рода формы общения, для меня это было (“среды”, где Бердяев неизменно председательствовал. – Н. Б.) обыкновенное дружеское общение с эстетикой и остроумием. Но некоторые обнаружившиеся тенденции этого общения мне были неприятны и становились в противоречие с моим сознанием. Тогда я отошел, да и скоро все само распалось. <…> Мое сознание и все мое существо все крепче и крепче срастались с христианством, и теперь вне христианской веры для меня невозможна жизнь»[815]. Очень вероятно, что глаза Бердяева на Иванова раскрывались и благодаря общению с Евгенией Герцык. В 1911 г. Бердяев пишет Иванову как раз в тот момент, когда Евгения находилась в Петербурге; концовка письма свидетельствует о неподдельной заинтересованности в ее судьбе: «Когда же приедет в Москву мой любимый друг Евгения Казимировна? Передайте, что очень ее жду и очень чувствую отсутствие» [816]. Именно в данном письме Бердяев вырабатывает язык для самой принципиальной полемики с Ивановым; думается, ему было уже известно в общих чертах, со слов Евгении, о существе ивановской «духовной школы». Как и Белый, Бердяев вопрошает Иванова о его «последней святыне»; за этим могло стоять и недоумение Евгении, слышавшей из уст Иванова апелляции равно к Христу, Дионису и Люциферу, – недоумение, которым она поделилась с Бердяевым. Евгения же могла рассказывать своему новому другу и о Минцловой, о ее загадочной оккультической ауре, что побудило Бердяева предложить Иванову фундаментальную альтернативу – «Христос ли подчинен оккультизму или оккультизм подчинен Христу» в ивановском учении? Впоследствии (в «Самопознании») Бердяев почти всерьез заявит, что именно он, Бердяев, с его принципиальным «неприятием мира», был истинным «мистическим анархистом». Но в начале 1910-х гг. он выступал как противник «анархической» – беспредметной мистики, выдвигая вторую альтернативу – «мистика или религия». Опять-таки, ставя Христа и даже Церковь («таинственное общество Христово») над мистическим опытом, Бердяев – несмотря на свою религиозную «бесталанность» и следуя одному волевому самоопределению – фактически отрицает ивановский «мистический анархизм», а вместе с ним и всяческие «дионисические мистерии», «правое безумие» новоявленных «менад» и «вакхантов». «Мистика сама по себе не ориентирует человека в бытии, она не есть спасение, – вразумляет он Иванова. – Религия есть свет и спасение. И я все боюсь, что Вас слишком соблазняет автономная, самодовлеющая мистика, слишком господствует у Вас мистика над религией». Но понятие «спасения» было Иванову в принципе чуждо, – ни совесть, ни страх Божий его внутреннюю жизнь не определяли.