Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

О религиозно-идейном влиянии Бердяева на Е. Герцык – о том, как он привел ее к православию и отвратил от антропософии – мы впоследствии поговорим особо. Сейчас же расширим еще характеристику их дружбы: подобные интеллектуальные, одновременно с эротическим оттенком, глубоко личностные отношения творческих мужчины и женщины были достаточно типичны для Серебряного века и вносили характерную струю в романтически-«софийную» атмосферу эпохи. Дружба Бердяева с Евгенией была тем диалогом, в котором каждый участник как бы впервые становится самим собою, открываясь и другому, и самому себе. Эти высокие отношения установились не сразу: первоначальные «интимность и свобода», порождающие душевную смуту, вскоре исчерпали себя и были, усилиями обоих, искусно трансформированы – выверены разумом и нравственным чувством. По следам этой внутренней работы Евгения в 1909 г. писала Вере Гриневич: «Новую ценность мы почувствовали друг в друге. Он уж весь – благоговение, уважение, как к монахине, но без тени влюбленности, без близости… Я люблю его очень, его огромный ум, его волю к Богу и даже его хаос, но, правда, как-то не для себя. <…> Странно нам обоим, как необычайно мы гармонируем друг с другом, несмотря на кажущуюся несхожесть»[828]. Ни о какой идиллии речи не шло – «эта драма была скрытная и почти без слов»[829], – но, в отличие от отношений с Ивановым, союз Евгении с Бердяевым был не просто нравственно-нормальным, но и подлинно христианским. «Мы нужны друг другу: он мне “выпрямляет” мысль – я же действую хотя и трагически, но освобождающе на его эмоциональную жизнь»[830]: так Евгения описывала первые «диалогические» опыты своего общения с Бердяевым.

Надо думать, наблюдения эти были неполными – в контактах с «одаренной женской душой»[831] «выпрямлялась» и мысль Бердяева. Не в прогулках ли с Евгенией по Риму и музеям Флоренции в 1912 г. формировалась его концепция творчества с ее противопоставлением ценности и творческого экстаза? Воспоминания Евгении о тех днях проясняют нам идеи Бердяева; эта страничка – быть может, лучшее, что было сказано о философе его интерпретаторами[832]. «Флоренция мне – ключ к нему. Он – к Флоренции»; ибо она – то «дерзновение творчества», которое как раз и было главной интуицией бердяевского экзистенциализма. Детали тех походов, сохраненные памятью Евгении, можно прокомментировать на языке бердяевских категорий. «Невыразимо сложное выражение» лиц на флорентийских портретах – это прорывы Ungrund’a, не просто до-сознательной, но внетварной бездны свободы, то ли открытой Бердяевым в человеке, то ли придуманной им для собственного свидетельствования о мировой тайне. И именно флорентийским художникам – Боттичелли, Полайоле – удалось в созданных ими образах удержать дуновение творческого экстаза, которое напрочь отсутствует в римских шедеврах. Потому, замечает Евгения (видимо, со слов Бердяева), во Флоренции «все высшие достижения говорят о том, что нельзя жить на земле, тянутся прочь». Именно во флорентийских музеях Бердяев находил наглядные подтверждения выношенной им апокалипсической идеи, утверждался в своем самом сокровенном – «ненависти к плоти». Во Флоренции и Евгения проникла в эту тайну Бердяева, – «друг» раскрылся ей до конца.

Волею судьбы Евгения присутствовала в 1922 г. при обыске дачи Бердяевых в Барвихе, – фактически проводила друзей в эмиграцию. Общение их продолжалось в переписке; приглашение Бердяевых жить в их доме в Кламаре Евгения отклонила – на ней была семья, прикованная к постели золовка. Бердяев также прочел в «Современных записках» письма Евгении 1930-х гг. к Вере Гриневич; имеющие сильную просоветскую тенденцию, они, по его замечанию, «не дают о ней (Е. Герцык) вполне верной характеристики»[833]. О «послереволюционной» Евгении Бердяев судил по ее письмам к нему 1920-х гг.: в диалоге с философом Евгения Герцык, быть может, ярче, чем в других своих текстах, раскрывает себя в качестве мыслителя Серебряного века. Отчасти ее идеи самобытны: таково удивительное письмо от 18 августа 1925 г., – полтора месяца назад умерла Аделаида, любимая сестра. Страшное душевное потрясение Евгении катартически разрядилось в идее «собственного рождения от смерти». С ближайшим другом она делится сокровеннейшим – парадоксальным опытом: «С днями не слабеет сила переживания ее смерти – напротив. Все больше постигаю, что смерть любившего и любимого означает обновление для оставшихся, рождение заново со всей мукой и вдохновленностью рождения.