Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Ответил ли Бердяев на письмо Е. Герцык 1927 г., неизвестно. Его отношение к проекту Федорова отнюдь не было восторженным: к фантастике и чудесам такого рода философ-экзистенциалист вкуса не имел, невероятные представления, встречающиеся в его трудах (связанные с «теургией», «андрогином» и пр.), всегда допускают метафизическую интерпретацию. Потому в одной из своих итоговых книг он, отдав должное учению Федорова и согласившись с его «активным» пониманием «апокалиптических пророчеств», вслед за тем назвал «философию общего дела» «утопическим фантазерством». Здравый смысл, присущий Бердяеву, побуждал его критиковать Федорова за то, что он «рационализирует тайну смерти» и «совсем не чувствует иррациональности зла». Федоровский «проект избежания страшного суда», «предложенные им материалистические (точнее, в своей основе магические. – Н. Б.) методы воскрешения» для Бердяева неприемлемы[836], – по-видимому, как-то так Бердяев «выпрямил» бы мысль своей корреспондентки и в 1927 году.

В письмах к Бердяеву отразилось умонастроение Е. Герцык спустя более десяти лет после принятия православия; скепсис проник в ее отношение к Церкви много раньше. Можно подметить, что, приближаясь к Церкви и отходя от нее, Евгения следовала за Бердяевым. Так, в 1920-е гг. ее суждения о православии отражают колеблющуюся позицию Бердяева. Евгения постоянно противопоставляет Христа – Церкви, и если Христос ей «потрясающе» близок, то к Церкви она «холодна»: «Такое у меня чувство, что самое нужное и динамичное в Христе выскальзывает из символики церковной, не отражается в ней». Она видит «безобразное» в церковной жизни, и порой в ее интонациях сквозит почти враждебность. «Знаешь, меня не печалит то, что творится в нашей церкви, а напротив, будит надежды, – пишет она Бердяеву в 1923 г., когда русская Церковь восходит на свою Голгофу, – и не только потому, что гонение закалит, но потому, что через разрыхленные, взбаламученные покровы церковности скорее прорастет семя нового», – Евгения имеет в виду новую религию «Третьего Завета». Изначальный протестантизм мешает Евгении преодолеть неофитский комплекс; в 1930-е гг. в ее письмах к В. Гриневич появится и некое удовлетворение по поводу разрушения арбатских храмов… Если Аделаида Герцык нашла себя в православной Церкви, то в отношении Евгении это не очевидно: даже на «готовность “пострадать”» крымских стариков-монахов она смотрит со стороны, из «весеннего леса», – храня эстетическую дистанцию…[837]

В духе Серебряного века, Евгения в 1920-е гг. «экзотерическому» христианству противопоставляет «нищее и творческое» братство; к счастью, теперь она апеллирует уже к «Китежу», а не к мистериям Диониса. Ее занимает Братство св. Софии, основанное в Париже С. Булгаковым, куда входил и Бердяев. Как и последнему, ей близок стиль маросейской общины о. Алексея Мечева; и вместе с многими она переживает как откровение лик Владимирской Богоматери: «Она раскрылась теперь, чтобы помочь, наставить, чтобы в духе раскрылось многое в этот поворотный час земли» (письмо от 25 мая 1925 г.). Доминирующее в ней над всем в эти годы «чувство конца» Евгения порой склонна конципировать как католическую «печаль земной жизни Христа»[838]. Одним словом, христианство Е. Герцык 1920-х гг., как о нем свидетельствуют письма к Бердяеву, – это экуменическое и очень вольное воззрение, близкое к христианству апокалипсического бердяевского толка. Но и в нем Евгения, как покажет дальнейшее, не устояла. Ее тексты 1930-х гг. обнаруживают иную веру, иное качество мироощущения.

«Верующий вольнодумец»