Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Так искания своего, заданного ей Богом пути в сознании Е. Герцык сблизились с образом апостола Петра — с его скорбной, безлюбой участью. Ей, как и Петру, думалось Евгении, надлежит следовать крестным, жертвенным путем за Христом, помня Его призыв: «Мне говорит о нем (призыве) ласково-холодная рука, которая всю жизнь отстраняет меня в те минуты, когда особенно жарко хочу счастья себе»[1020]. Но лик Петра видится на фоне Рима; Евгения воспринимала Петра почти как римского гения места. Первоверховный апостол был главным вдохновителем ее римских поездок-паломничеств. В «Моем Риме» она рассказывает, как прямо с римского вокзала она устремлялась к Сан-Пьетро – к древней могиле апостола. И здесь, в великом храме, она пыталась заново пережить Христово «суровое слово» – как обращенное именно к ней: «Что тебе до того? (до Иоанна, до Любимого). Ты – иди за Мною»…[1021]

Так мы получаем ключ к идее «Моего Рима». В этой автобиографически-исповедальной повести Е. Герцык ставит вопрос о смысле собственной жизни (героине она сохраняет имя Евгении) – о своем пути, намеченном Промыслом, и о том, каким способом ей надлежит исполнить заповедь любви. Автор «Моего Рима» на глазах у читателя бьется над разгадкой тайны собственного бытия. Допуская малую толику вымысла, повесть эта – по своей экзистенциальной сути исповедь, – рассказ о прошлом и настоящем, но вместе и страстное вопрошание, устремленное не столько в грядущее, сколько в вечность. Феноменология человека Евгении Герцык здесь представлена как проблема самопознания, возможности познавательной «встречи» с самим собою. Мы увидим, что Е. Герцык ставит эту проблему радикально и, решая ее, идет до конца. Труднейшие философские вопросы ей удается облечь в форму прозрачных, простеньких рассказиков о бытовых эпизодах. Но непосредственная доступность этой прозы обманчива, «Мой Рим» нуждается во вдумчивой интерпретации.

Второе место из дневника, где следует искать корни этой повести, – апрельская, 1913 г., римская запись: Евгения передает свое впечатление от «нового» Вячеслава – в его амплуа молодого супруга и отца. «Больно, больно за него. Всегда погасший взгляд, этот голос, отвыкший полно звучать и звенеть, и мелочная, почти стариковская придирчивость к Марии Михайловне, скука и потребность быть наполненным, раздражаемым…»[1022] «Все мне скучно, carina», – жалуется Евгении (уже в «Моем Риме») старообразный Викентий Иосифович, утративший главное – интеллектуальное вдохновение. Придираясь – правда, не к компаньонке, «другу семьи», а к жене Клавдии, – он, как и его прототип Иванов, ищет – смешно сказать – творческого импульса. «Вера… очень стала хорошая, но, как всегда, скучная», – не без злорадства сообщает Е. Герцык подруге[1023]. Эпитеты эти вполне созвучны бескрылой Клавдии – мелочно-расчетливой матери семейства. Линия отношений героини с Викентием – основная в «Моем Риме»: это то «настоящее», от которого идет отсчет времени (сюжет с Орбелиани оказывается в «прошлом»), и именно сквозь незавершенную любовь к Викентию Евгения прозревает тайну своей судьбы.