Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

«Самопознание» Бердяева мы уже здесь вспоминали, заметив, что образ автора этой замечательной книги – самоутверждающееся «я» мыслителя, и в свете этого «я» представлена эпоха. Но хотя Бердяев и называл себя феодалом, который живет в замке с поднятым мостом, его мемуары уж никак нельзя назвать, в отличие от герцыковских, «камерными». Пускай в «Самопознании» больше места, чем оккупации Гитлером Франции, уделено смерти Мури – любимого кота Бердяева: страдания этого зверька философ переживал как муку всей твари, восходя к религиозным проблемам зла, ада, бессмертия. История в «Самопознании» действительно только фон для экзистирования бердяевского «я»; но не является ли подобное экзистирование людей единственной подлинной историей? И не только эпоха передана в «Самопознании». В этой итоговой для мыслителя книге заново поставлены основные вопросы бердяевской философии – о Боге и человеке, о творчестве, свободе, времени и вечности, о судьбах России и всего мира. «Самопознание», по сути, – это компендиум учения русского экзистенциалиста. Особенно ценно то, что автор «Самопознания» прослеживает судьбы христианства в XX в. Церковный образ Христа и его альтернативы: примерно так можно было бы обозначить стоявшую перед русским Серебряным веком проблему, свою версию решения которой предложил и Бердяев.

С Асей Тургеневой Е. Герцык познакомилась в 1913 г. в Мюнхене, куда приехала с целью вступить в Антропософское общество. Втроем – Евгения, Ася и ее муж Андрей Белый – сидели за столиком кафе, и Белый, «как бы извиняясь», – проницательно подметила Евгения, импульсивно объяснял, почему он и Ася встали на антропософский путь. А. Тургенева – автор интересных «Воспоминаний о Рудольфе Штейнере и строительстве первого Гетеанума»[1028]. В рамках жанра они видятся как бы антиподом бердяевского «Самопознания». Если Бердяев основной ценностью и центром созданного им мира делает свое экзистенциальное «я», то «я» Тургеневой предельно умалено, ее повествование хочет казаться максимально объективным. Но при этом философская автобиография Бердяева звучит эпохально, а «Воспоминания» Тургеневой сектантски замкнуты. Бердяев живет судьбами России и всего человечества – интересы Тургеневой сосредоточены в кружке Штейнера; Бердяев только стремится к истине – Ася истину нашла и обрела покой, – взволнованность Бердяева ей непонятна, она чувствует себя возвысившейся над нею…[1029] Но «истина» Аси – это специфическая «истина» доктора Штейнера, в глазах мемуаристки исключающая все прочие. В ее «Воспоминаниях», отразивших диалог русского Серебряного века с антропософией, последователи «духовной науки» резко противопоставлены свободным интеллектуалам – Мережковскому и Гиппиус, Иванову, Бердяеву, Блоку. Цвет русской культуры, эти последние изображены мемуаристкой в лучшем случае со снисходительной жалостью. Ренегата же от антропософии Эллиса Ася открыто презирает – образ его сниженно-карикатурен. Явное предпочтение она отдает «смиренной аристократке» графине Калькрейт, первой эвритмистке Лори Смит с ее сценическим золотым молотком и пр., – это не говоря уже о Марии фон Сиверс и самом докторе Штейнере, наделенном чертами сверхчеловека. В силу всего этого, хотя «Воспоминания» Аси Тургеневой местами и захватывают (особенно впечатляюще ею представлен пожар Гётеанума, чему она была свидетельницей), в целом они имеют даже не «камерную», а откровенно сектантскую окраску. Пожалуй, в этом они составляют исключение в тогдашней мемуаристике. Скажем, «Воспоминания о Штейнере» Андрея Белого – в особенности если их дополнить содержанием позднего текста «Почему я стал символистом…» и дорнаховскими дневниками[1030] – ее лишены, будучи просто портретом горячо любимого (на тот момент!) лица.