Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Но каким видится исследовательнице глубинный закон данного феномена, как дух Эдгара По являет себя в его произведениях, – каково, иначе говоря, само существо поэтики По? Когда Е. Герцык, по сути, отождествляет По как «внутреннего человека» с его безумными и преступными героями, одержимыми злом, – прежде всего «демоном извращенности», – она высказывает нечто большее, чем очевидный тезис о романтигеском характере его творчества. Фактически она признает у По свой собственный пафос исповедальности, сопряженный с обычаем вести дневник, – и действительно, композиция прозы По иногда ориентирована именно на дневниковый жанр с его интимностью («Повесть о приключениях Артура Гордона Пима», «Рукопись, найденная в бутылке» и др.). Но существеннее то, что Е. Герцык поддается нехитрому приему По: не только лирические стихотворения, но и большинство его рассказов и повестей написаны от первого лица[1045]. Слово «я» глубоко таинственно: будучи именем Бога в человеке, оно принадлежит каждому, сокровенно единя людей. Писатель, надевающий маску своего героя и говорящий от его имени, разрушает дистанцию между двумя личностными центрами, духовно отождествляется с созданным им персонажем и хочет вовлечь в его судьбу также и читателя. Е. Герцык попадается на удочку данного авторского приема, когда присваивает писателю судьбоносные черты его героев – влечение к саморазрушению, неприятие христианства и демонизм, патологический интерес к смерти и разложению плоти, переходящий в некрофилию… Герои По для исследовательницы суть лики автора, – и здесь главная, в ее понимании, особенность его поэтики.

При этом автор и герои По, демонстрирующие «бездны зла в человеческой душе» (с. 710), Евгенией нравственно оправданы. Преступные деяния в произведениях По, утверждает она, имеют роковую природу, а потому «все гибнущие герои», осуществляя «некую внутреннюю правду собственной судьбы, действуют во имя Духа и Бога» (с. 716). Здесь Евгения рассуждает, можно сказать, в ключе крайнего кальвинизма, переходящего то ли в ницшеанство, то ли в мережковщину, оправдывающую «полеты вверх тормашками» в «нижнюю бездну»: «Не одно только возрастание в духе, но и бесстрашие в падении приводит человека к рассвету “дня Господня” – открытого, явного касания Неба и Земли – выхода в подлинное бытие, но для идущих таким путем темна эта заря» (с. 718). Герои По и сам поэт идут путями зла, святые, в чьи лики Евгения вглядывается в трактате «О путях» – путями добра, но и те и другие равно приходят в конце концов к Истине, ибо (так и по Мережковскому) «верхняя» и «нижняя» бездны смыкаются в своих последних глубинах. Об этих сомнительных «тайнах» – о «посвящении» в холод зла – во «Втором крещеньи» Блока говорится в терминах «пути», близких также и строю мыслей Евгении Герцык:

И, в новый мир вступая, знаю, Что люди есть и есть дела, Что путь открыт наверно к раю Всем, кто идет путями зла.

Хотя, по словам Е. Герцык, в творчестве По «всякое сохранение – зло, а разрушение – благо», исследовательница, верная своим старым ницшеанским пристрастиям, считает его «праведником»: «Все, знавшие его, свидетельствуют о незабываемой нежности и благородстве всех движений его души, о нежном сиянии глаз и более всего – о тихой сдержанности, о глубокой музыкальности его голоса. Музыка не обманывает» (с. 719). – Итак, По, согласно суждениям Е. Герцык, – если и не святой, то «праведник»; трактат «Эдгар По» неожиданно оказывается как бы продолжением трактата «О путях».