Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Как видно, размышление Е. Герцык о путях святых выливается в призыв к свободе исканий, в мысль об уникальности духовного пути каждого человека. Церковь с ее тайной и учением при этом выступает лишь как один из множества источников истины (наряду с «древней мудростью», мирскими поэзией и наукой и т. д.), – авторитетный, быть может, но никак не единственный. Вообще Церковь в трактате представлена как некая великая духовная реальность, ныне мало-помалу, но неуклонно, неотвратимо уходящая от человечества, погружаясь в неизреченное – немую тайну. «Помедли, помедли, закатный день! Продлись, продлись, очарованье», – пытается автор тютчевскими стихами задержать заход церковного солнца, отстранить тьму, которая все плотнее окутывает Церковь. Кажется, зримыми в этой исчезающей великой «иконе» для Евгении остаются одни лишь лица любимых святых. И она призывает взращивать «умение вглядываться в нерасторжимую полноту просветленной личности»[1043], дабы, постигнув закономерность духовного возрастания, приблизиться затем к тайне собственного призвания. Именно такова задача и автора трактата: свой дар постижения чужой души в ее явленности она применяет в нем для феноменологического описания образов и судеб христианских святых.

Литературоведение

Евгения Герцык – автор единственного достаточно крупного литературоведческого труда: это опять-таки трактат об американском романтике Эдгаре По (1809–1849). Над ним Евгения работала в Судаке – по-видимому, в самом начале 1920-х гг. Завершив, надо полагать, свои агиографические штудии, она погрузилась в творчество того, о ком заявила: «Впрямь, страшный он писатель» ^[1044]. Любовное созерцание образов святых – и острый интерес к «пучинам сатанинским», разверзающимся в мире, созданном По: здесь загадка феномена и самой Евгении Герцык. Вновь перед нами характерная идейная ситуация Серебряного века – познавательная устремленность равно в «верхнюю» и в «нижнюю» бездны, бесстрашное испытание областей запретных, – одним словом, ницшеанский порыв «по ту сторону добра и зла». Позднее мы убедимся, что, созданные почти одновременно, два трактата Е. Герцык («О путях» и «Эдгар По») вместе образуют своеобразный диптих и требуют параллельного осмысления. Словно два наведенных друг на друга зеркала, трактаты как бы обмениваются своими смыслами, будучи посвящены: один – путям высшего добра, другой – инфернальным путям зла. При этом традиционные «добро» и «зло» в авторских оценках незаметно трансформируются в свою противоположность: добро выступает под маской зла, приближающегося порой к грани преступления, и зло, в целостном контексте человеческой жизни, совершается «во имя Духа, – подлинно во имя Бога» (с. 716). В результате представления о «путях добра» и «путях зла» если и не нивелируются окончательно, то в тенденции все же оказывается, что речь идет просто о различных путях людей к Богу. Мережковщина? – Несомненно! Однако в «манихейском» воззрении, демонстрируемом «диптихом», присутствуют и другие влияния. – Но начнем все же обсуждение трактата об Эдгаре По.

В одном из примечаний к трактату Е. Герцык двумя словами характеризует методологию своего литературоведения. Ее целью является постижение идей писателя, причем, замечает она, «под идеями По я не разумею тех идей произведения, которые, как содержание его, противостоят его форме. Для меня форма и содержание нераздельны» (с. 795). Но нераздельное единство формы и содержания в литературоведении XX в. обозначается термином «поэтика». Таковы многочисленные яркие труды русских ученых – от «Поэтики древнерусской литературы» (Д. Лихачев) до «Поэтик» Достоевского и Чехова (М. Бахтин, А. Чудаков). – Итак, труд Е. Герцык мог бы также иметь название «Поэтика Эдгара По». Однако с данным понятием у Е. Герцык связан весьма специфический смысл. Форма и содержание произведений По, уточняет она, рассматриваются в трактате «как явления духа, а не как явления порядка чисто художественного» (там же). Под «духом» здесь понимается дух По-человека, – так что в конечном счете исследовательницу опять-таки занимает По как личность, явленная, манифестирующая себя в своих текстах, – или же «духовная судьба По», как сказано в другом месте трактата (с. 701). Перед нами очередная «глава» феноменологии человека, собственной гуманитарной дисциплины Евгении Герцык, на этот раз представленная в модусе литературоведения. Если поэтика есть единство формы и содержания, то в понимании Е. Герцык содержанием рассказов и стихотворений По служит сама его сокровенная внутренняя жизнь, раскрывающаяся в творчестве. Человек в данном трактате истолкован как явленная не до конца, таинственная глубина: американский романтик в глазах Евгении Герцык – «странный образ, покрытый некоторой тайной» (с. 695).