Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Трактат «О путях», несомненно, остроумен, если – местами – и не глубокомыслен. Правда, портреты-«феномены» святых несколько условны – подчинены авторской концепции и, конечно, лишены живости, реалистической точности портретов современников Евгении. Но таков удел всякого подобного исследования! Еще более условны «лица святых» в одноименной книге Мережковского, не говоря уже о полном фиаско его попытки навстречу церковному образу Христа («образу Бога») выдвинуть «образ Человека» – исторического Иисуса («Иисус Неизвестный»). – Окончательный смысл трактата звучит как вопрос. Е. Герцык явно противопоставляет индивидуальные пути святых избранников – общему пути Церкви, пути «действия», «любви» и «познания» – «пути веры». Евгения была убеждена в том, что праведнику закон не лежит, святой живет перед лицом своего внутреннего Бога, внимает Его гласу, а не обращенному ко всем голосу Церкви. Любопытна в этом отношении глава «Паломничество» в «Моем Риме». Там опять-таки противопоставлены условно-иконописный св. Франциск Ассизский – т. е. Франциск Джотто, Франциск рассказиков «Цветочки», – и его прижизненный портретный, чудом сохранившийся в древней церкви под мишурой XVII в. лик: взамен мирной умиленности – «пустой и безумный» взгляд (это взгляд, устремленный в бердяевский Ungrund, взгляд шестовского «человека над бездной»): «Шел ведь он путями нехоженными, неведанными», – объясняет Евгения… Также отнюдь не высоконравственным, стерильным – общезначимым церковным путем идет в ее трактате св. Христофор, некогда слуга самого дьявола. Или св. Андрей, ради «высшего познания» зачем-то сдирающий одежды с трупов в развороченных им могилах. Или св. Фома, магическим словом отправивший своего обидчика на страшную смерть от львиных зубов и когтей… Все они рисковали, были на волосок от вечной смерти: ведь в контексте иных судеб подобные деяния погибельны… Но святые в трактате Е. Герцык существуют «по ту сторону добра и зла». Их образы (как и римское изображение св. Франциска) лишены благостных, иконописных черт и, напротив, излучают тревогу, порой эротическое томление (св. Алексей) или ужас последнего одиночества (ап. Фома).

И здесь – вызов Евгении христианской традиции, знак ее принадлежности к кругу носителей «нового религиозного сознания» Серебряного века. Нужно ли вообще современному мыслящему человеку «само таинство церковное»? Это жгучий вопрос для нее самой, на который она по-разному отвечала в различные моменты своего пути: одно дело – «время Обители», совсем другое – полный разрыв с православием в 1930-е гг. В 1919 г. она призывает подражать святым именно в их духовном экспериментаторстве, в дерзновении рисковать своей вечной участью: «Мы должны без страха искать закона своего пути и у древней мудрости, и у мирской поэзии и мирской науки, но пусть лики Христовой Церкви немыми до времени устами непрерывно изливают на нас свою тайну, запредельную всякому пути»[1040]. При этом автор трактата «О путях» – человек воцерковленный, не понаслышке знающий, что такое молитва, аскеза, даже подвиг безмолвия. Евгении Герцык принадлежит удивительная формула, глубокая и свежая по смыслу: «Вся Церковь наша есть единая многоименная, воспетая, чудотворная икона Марии, Богоматери и Приснодевы – неизреченной тайны духа и плоти» [1041]. И она знает и любит богослужение, находит себя в чтении Псалтири… Но как примирить церковность с «древней мудростью» (т. е. теософией и антропософией), с неоязыческой культурой, – Христа – с Люцифером и Дионисом?! Евгения со всей решительностью идет до конца, размышляя об участи современного человека. «Перед современным человеческим сознанием <…> с возрастающим трагизмом встает вопрос: как же идти путем Христовым, как сочетать несочетаемое? Жгучей тревогой окрашено наше отношение к миру. Вокруг этого вопроса возникло так называемое новое религиозное сознание, напрасно искавшее теоретического, отвлеченного решения его. Напрасно, потому что как задана нам загадка эта живым образом Иисуса, так и явить решение ее может лишь живая личность, малый космос»[1042].