Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

И действительно: жутки, страшны герои По – гробокопатель Эгей, в припадке некрофилии вырвавший зубы у своей мнимо умершей, заживо погребенной невесты и двоюродной сестры («Береника»); или персонаж «Лигейи», черномагическим словом вызвавший к жизни покойную жену, воплотив ее дух в своей новой избраннице и тем самым умертвив последнюю; или герой «Мореллы», где ситуация отлична от предыдущей лишь тем, что речь здесь идет о матери и дочери… Однако разве не менее зловещ образ св. Андрея в трактате «О путях»?! Его автор ничего не говорит о знаменитом видении святому Пресвятой Богородицы, распростершей над миром Свой омофор, – видении, ставшем основанием учреждения на Руси праздника Покрова, о том видении, которое, собственно, и обусловило почитание Церковью св. Андрея. Напротив, в трактате Е. Герцык подчеркнуто «ясновидение зла», якобы ценой которого святой «гностик» «покупает… свои горние видения». Византийский блаженный описан Евгенией с помощью почти тех же самых деталей, которыми Эдгар По характеризует своих безумных героев: «Грозные и слепительные видения, посещавшие Андрея и записанные благоговейной рукой его ученика и жизнесписателя Никифора, – и рядом с этим – вглядывание в раскрытые гробы, вдыхание трупного запаха. Андрей в своей изодранной одежде с одичалым видом (это почти что Эгей в “Беренике” По! – П. Б.) следует чуть не за каждым похоронным кортежем, и не раз под погребальное пение и плач он, прозорливый в области разложения духа и плоти (собственные черты Э. По в трактате “Эдгар По”. – Н. Б.), видит, как бесы блудницами пляшут вокруг покойника – блудника и сребролюбца, как другие лают, хрюкают, третьи кропят мертвеца смрадной жидкостью, и удушливой гарью несет от тела его. Кладбище долгие годы служит приютом святому. Это подневольное (?! – Н. Б.) любопытство к смерти, к последующим звеньям распада, в той или иной форме возвращающееся неизбежно на пути ведения (вспомним жажду Фомы коснуться язв Воскресшего, его призыв идти в Вифанию) – пути, пролегающем через морг (?! – Н. Б.)»[1046]. У По Евгения справедливо усматривает сугубое «любопытство к тайнам гроба» (с. 763), но она, сверх того, утверждает, что именно оно – «залог жизненной силы и пророчественности его искусства» (с. 762). «Праведник», Эдгар По для Е. Герцык вместе и пророк, ибо вообще «все жизненно творческое получает себе крещение над могилой. <…> Возврат к более углубленному, к реальнейшему переживанию смерти <…> обещает великий рост духа» (с. 763).

Святым подвижникам и страшным грешникам Е. Герцык приписывает сходные мировоззренческие установки. Она как бы не желает видеть разницы между трансцендирующим, освященным Христовыми Крестом и Воскресением переживанием смерти Церковью – и некрофилическими стремлениями героев По, отражающими все же, надо думать, не столько душевную патологию их создателя, сколько черты «готической» литературы, к которой восходит творчество американского романтика. Е. Герцык, в духе Серебряного века[1047], склонна излишне сближать поэзию с «жизнетворчеством» и потому не хочет считаться с собственно литературными истоками поэтики По. В этом – несомненная ущербность ее в общем-то замечательного трактата. Опять-таки, как и при разговоре о «литературоведческих» сочинениях Мережковского, Шестова, Иванова и т. д., здесь надо учитывать, что художественные тексты для мыслителей символистской эпохи выступали, как правило, в качестве материала для развития их собственных философских воззрений.