Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Так Евгения Герцык назвала характер своих отношений с Львом Шестовым – большим, признанным в Европе философом-экзистенциалистом, своеобразно соединившим в своем мировоззрении сильнейшее влияние со стороны Ницше с библейской верой. Выросший в традиционно-иудейской семье, Шестов всю жизнь разрабатывал при этом некий устойчивый комплекс вольно-самобытных, хотя и ориентированных на Библию идей. К постницшевскому христианству, понятно, его воззрения не принадлежат; можно было бы подметить ряд перекличек шестовской философии с экзистенциализмом Бердяева, а также с философской антропологией М. Бахтина, глубоко созвучной еврейской мысли XX в. (М. Бубер, Ф. Розенцвейг). – Дружба Евгении Казимировны с Шестовым длилась с 1900 по 1927 г. В значительной мере она осуществлялась в форме переписки (письма 1900-х гг. все утрачены, но сохранилось несколько писем Евгении 1920-х гг., а два шестовских письма к ней Е. Герцык приводит в своих «Воспоминаниях»). Происходили также встречи в Москве и в Европе, где Шестов провел большую часть жизни. Евгения чувствовала большую душевную близость к этому человеку «великого ума» и «бездонного сердца», – так характеризовали Шестова его современники. Она не только вопрошала Шестова о насущнейшем духовном и делилась сокровенным, выстраданным: ее доверие к нему было так велико, что, обнищав в результате революции, она не постеснялась в какой-то момент попросить у него, тогда уже известного парижского литератора, несколько долларов или франков на поездку из Крыма в Москву…[147]

Однако почему тогда «дядя», а не духовный отец? Причина сознательного дистанцирования Евгении – отчасти в мировоззрении Шестова, ставящего острейшие экзистенциальные вопросы, но при этом отказывающегося давать общезначимые ответы на них, – в конечном счете, он был крайним индивидуалистом. Да и склад ума Евгении был скорее «эллинским», чем библейским: человеком пламенной, безумной веры она отнюдь не была, – Шестову же казались глубоко чуждыми ее «дионисические» искания. Шестов не мог дать духовной опоры Евгении; с другой стороны, и того полного равноправия, которое Евгения ощущала в обществе Бердяева, в их дружбе не было. Не ее одну смущали противоречия в феномене Шестова. «Сам он такой деловой, крепкими ногами стоящий на земле. Притронешься к его рукаву – добротность ткани напомнит о его бытовых корнях в киевском мануфактурном деле. Когда садится к столу, широким, хозяйским жестом придвинет к себе хлеб, масло, сыр… <…> Во всем его облике – простота и в то же время монументальность»[148], – это облик. А в философии – «апофеоз беспочвенности», дух трагедии, пафос безумия, абсурда, слезы и вопли… О тайне Шестова писал С. Булгаков; его друг Бердяев говорил о трудности философского диалога с Шестовым, о неизбежности недоразумений при попытках адекватно понять шестовскую мысль…[149]Короче говоря, у Евгении были все основания для несколько отстраненного общения с Шестовым, и к этому мы будем не раз возвращаться, размышляя о шестовской философии.

Заочное знакомство Евгении Казимировны с еврейским мыслителем произошло в 1900 г., когда она только что начала обучение на курсах Герье. Весьма «продвинутая» первокурсница, она скучала на лекциях корифеев отечественной гуманитарной науки. Истина, красота, нравственные идеалы – все, что они провозглашали, уже не захватывало душу, плененную парадоксами сочинений Ницше. Ценности христианской культуры были там «переоценены» – т. е. обесценены, развенчаны; идеалы объявлены «человеческими, слишком человеческими», – оказались под вопросом сам человек и его достоинство. Гуманизм, позитивизм, идеализм – все это представлялось Евгении философским прошлым, глухой, сонной провинцией духа, школярством, которое боится мысли острой, свежей, будоражащей, – казалось в конечном счете той ложью «взрослых», против которой сестры Герцык восставали еще в детстве.

Между тем «дома лежит книга. Совсем неизвестного автора. Вот она мне – живой родник. Самое нужное – самыми простыми словами»[150]. Это книга Льва Шестова «Добро в учении гр. Толстого и Ф. Нитше»[151], только что вышедшая в свет. Она писалась за границей в 1897–1898 гг., была закончена в Швейцарии. Шестов приступил к ней, уже перенеся тяжелую нервную болезнь (это помогло ему изнутри приблизиться к опыту Ницше) и реальный страх смерти; прежде произошло некое «неизвестное трагическое событие в его личной жизни»[152]. Путь книги к читателю легким не был: русские журналы отказывались ее печатать, – в частности, не поддержал Шестова, обратившегося в «Вестник Европы», и В. Соловьев. Автор «Оправдания добра» посоветовал Шестову вообще отказаться от публикации книги и сказал, что ему самому совесть не позволяет рекомендовать ее в журнал. Шестовская книга подрывала авторитет «добра», лишала его статуса абсолютного идеала, так что реакция Соловьева была закономерной. Тем не менее позднее Соловьев косвенно помог Шестову, и книга о Толстом и Ницше вышла точно на рубеже 1899–1900 гг.