Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

В непосредственной реакции на аморально-жестокие пассажи Ницше, – а это был поначалу самый резкий протест, – сказалась редкая врожденная доброта Шестова. Его дочь в книге «Жизнь Льва Шестова» рассказывает о деятельной жалости ребенка-Шестова к убогим бездомным животным. Став студентом-юристом, Шестов увлекся – в силу той же его вселенской жалости – рабочим вопросом; в своих статьях 1880-х гг. он писал о «крайней нищете» русского крестьянства. По складу души он был революционером; однако, парадоксальным образом, от симпатии к идеям народовольцев, а также вообще от социальной борьбы его отвратил «научный, марксистский социализм»[157]. Объектом пламенного сочувствия Шестова было отдельное живое страдающее существо, доведенный до последнего отчаяния человек (а отнюдь не абстрактный пролетариат), который и сделался впоследствии средоточием шестовской философии. Библейский Иов, Лютер, Кьеркегор, Достоевский, Ницше – все они были подведены Шестовым под тип невинного страдальца; «правда» такого человека – его претензия на маленькое житейское счастье, просто благополучие – мыслителем абсолютизировалась, объявлялась высшей ценностью. Шестов-философ оказался революционером куда более радикальным, нежели Маркс и Ленин: во имя конкретной личности он ниспровергал не просто общественный строй, а сами законы бытия с их столпами – наукой, моралью, религией… Также и философию Ницше, о чем свидетельствует его рассказ Фондану, Шестов «понял» – принял и сделал творческим истоком собственных исканий исключительно потому, что она открылась ему как свидетельство безысходного страдания. «Понимание» книг Ницше означало для Шестова осознание их связи с личностью автора. Богохульство, человеконенавистничество, сатанинская ирония и пр., – ницшеанский пафос в целом Шестов возвел к естественной озлобленности от неизлечимой болезни, к чувству безнадежности, к горькому недоумению от несправедливости судьбы – к жизни, к самой экзистенции Ницше, которая была одной сплошной невыносимой мукой.

Призыв Ницше к великой революции в сфере духа – к «переоценке всех ценностей» многовековых культур прошлого – вдохновил Шестова на самую радикальную борьбу со знанием и моралью. Как всегда, идея, пришедшая в Россию с Запада, была здесь доведена до своей абсурдной крайности. Ницше ценности «переоценивал» – Шестов их попросту философски упразднял: начиная с книги о Лютере, написанной в 1914 г. («Sola fide – только верою»), он, следуя своей софистической логике, обосновывал абсолютную вредоносность, гибельность равно как познания, так и следования нравственным заповедям. Подхватив некоторые мысли Кьеркегора, он заключил, что смысл грехопадения, о котором повествует Библия, состоит в овладении человеком навыком познания и различения добра и зла. Путь познания и нравственного совершенствования, как к истоку, софистически возводился Шестовым к инспирации змея, которого мыслитель вполне традиционно считал дьяволом. Послушанию законам природы и морали Шестов противопоставлял веру в Бога – веру безумную, абсурдную. При этом, предельно обостряя свое воззрение, Шестов порой оправдывал следование злу, пороку, кощунству и т. п., доводящее человека до отчаяния – необходимого условия, как он полагал, подлинной веры. Таким был, например, ход его мысли в «Sola fide». Даже и поздний Шестов был убежден в святости героя повести Достоевского «Записки из подполья», в правомерности его бунта против «вечных истин»[158]. Такое метание между двумя полюсами – порока и веры – напоминает религиозность Распутина, а также тезис Д. Мережковского о двух бытийственных безднах, верхней и нижней, где-то в последней глубине смыкающихся… Подобное манихейство носилось в самом воздухе Серебряного века.