Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

«Шестовизируя» Ницше, его российский апологет представляет автора «Esse homo» в качестве борца против распространенных повсюду «общих мест о христианском учении»; так воззрения Ницше восполняются чисто шестовской интуицией – философским неприятием всяческих умозрительных «общих мест» («всемства»), подменяющих собою, согласно Шестову, истину живого отношения. По-шестовски звучит и тезис о том, что зло нужнее добра: уже в «Достоевском и Нитше», а еще в большей степени в «Sola fide» с полной отчетливостью выступит убеждение Шестова в том, что действительный экзистенциальный прорыв – выход в пространство веры – возможен лишь из «подполья», из бездны греховного зла и отчаяния. Так апология страдающего Ницше незаметно переходит в апологию антихристова зла. Однако, опять-таки, абсурдным было бы представлять Шестова в качестве сторонника сатанизма: его заигрывание со злом – это отчасти эпатаж и диалектические конструкции. «Л. Шестов, в сущности, очень любит “добро” и борется против “зла”»[173], – справедливо замечает Бердяев. Шестовские нападки на «добро» в книге о Толстом и Ницше есть в какой-то степени стилистическая фигура, за которой – апология маленького страдающего человека. – Шестовский метод толкования книг Ницше «с точностью наоборот» подхватит Андрей Белый, который создаст панегирическую концепцию феномена Ницше как провозвестника обновленного христианства. А Вяч. Иванов, хотя и позиционировавший себя в качестве христианина, на деле усвоит и на собственный лад разовьет как раз языческую – дионисийскую струю ницшеанства, просто проигнорировав проблему отношения Ницше к христианству, добру и злу, которые для него самого сделались пустым местом. Наконец, Бердяев, воспринявший феномен Ницше адекватно (а не «с точностью наоборот»), признает экзистенциальную подлинность его свидетельства и отреагирует на него собственной версией христианства… Так или иначе, Шестов был в России пионером, когда включил Ницше в круг особых приверженцев христианской традиции.

* * *

Итак, в книге о Толстом и Ницше Шестов проблематизировал категорию добра — задался целью обосновать бессилие добра в жизни человека, а также указал на метаморфозы этой категории: оказывается, за настоящее добро можно бороться под знаменем зла, – и напротив, добро превращается в реальное зло, когда, утратив свою живую энергию, оно застывает в умозрительную догму. Чуткую Евгению Герцык привлекло здравое зерно шестовских воззрений, развиваемых к тому же с таким искренним пылом. Параллельно она читала журнальный вариант другого труда Шестова; книжная версия его вышла в свет в 1902 г. Та же самая проблема христианской морали в книге «Достоевский и Нитше (философия трагедии)» освещена с другой стороны – под углом зрения зла. Шестовские книги о Толстом и Ницше и о Достоевском и Ницше тем самым вместе составляют диптих, конечный смысл которого – выход «по ту сторону добра и зла» самого Шестова, следующего в этом за Ницше. Действительно: как мы видели, книга о Толстом и Ницше ниспровергает абстрактное добро, которое предает своих адептов. А книга о Достоевском «реабилитирует» реальное зло и объявляет его «залогом будущего». Согласно раннему Шестову, абстрактные добро и зло утратили свой изначальный смысл и не могут больше служить ориентирами человеку. Потому, заключает Шестов, надо, отложив в сторону мораль, искать других подходов к проблеме человеческого существования.

Обратимся к книге Шестова о Достоевском и Ницше. Отметим прежде всего, что она существенно уточняет прежнее мнение Шестова об истоке ницшевской философии с ее «апофеозом жестокости»[174]. В книге о Ницше и Толстом идеи и пафос Ницше возводятся к его болезни и протесту совести; здесь же рождение Ницше-философа привязано к таинственному духовному событию – к тому внезапному потрясению всего его человеческого существа, которое привело к утрате мыслителем веры во все прежние идеалы. Об этом Ницше рассказывает в предисловии 1886 г. к книге «Человеческое, слишком человеческое» (написана в 1876 г.). Тогда, летом 1876 г., духовно «умер» Ницше-филолог и «родился» Ницше-антихристианин, «ученик философа Диониса».