Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Опять-таки, Шестов сильно редуцирует – «шестовизирует» (Бердяев) перелом мироощущения Ницше, ограничивая его смысл открытием реального зла, что повлекло за собой «переоценку» философом «всех ценностей»: опыт, описанный Ницше в предисловии к «Человеческому, слишком человеческому», гораздо глубже и духовно значительнее. Прав Шестов в одном: с момента этого события Ницше стал писать с позиции зла, стал его апологетом. В тот летний, 1876 г., день Ницше испытал натиск со стороны некоей объективной силы и принял ее «предложение», сделавшись «свободным умом» – после «великого разрыва», отречения от всех прежних верований и идеалов. Исключительная яркость этого автобиографического свидетельства Ницше вдохновила автора «Доктора Фаустуса» на его художественное переосмысление, – заметим, весьма точное в духовном и метафизическом отношении: в содержательный центр своего романа Т. Манн поместил сцену сделки с чертом композитора Адриана Леверкюна, ставшего в результате этого «монахом сатаны»…

Евгению Герцык в шестовской книге захватило как раз описание душевной катастрофы, случившейся с Ницше, – описание опять-таки «шестовизированное», быть может, приспособленное к неизвестному переживанию самого Шестова и уж точно – к его «философии трагедии»[175]. Со стороны Евгении это было проявлением юношеского романтизма, которому всегда импонирует «трагическое». Между тем опыт Ницше в действительности страшен, будучи опытом подчинения внешней беспощадной силе. «Великий разрыв, – пишет Ницше, – приходит <…> как подземный толчок; юная душа (Ницше в 1876 г. было около 32-х лет. – Н. Б.) сразу сотрясается, отрывается, вырывается – она сама не понимает, что с ней происходит. Ее влечет и гонит что-то, точно приказание; <…> “Лучше умереть, чем жить здесь” — так звучит повелительный голос и соблазн; и это “здесь”, это “дома” есть все, что она любила доселе!»[176] Странным образом «свободный ум» рождается через насильственный шок, некий экстаз. «Я не понимал себя, но инстинкт действовал как повеление. Должно быть, наше далекое прежнее предназначение распоряжается нами»[177], – так сам Ницше пытается объяснить происшедшее с ним; иными словами – «будущее управляет нашим сегодняшним днем»[178].

О том, что вихрь, вторгшийся в «юную душу» Ницше, был по природе силой темной, свидетельствует его дальнейший рассказ о «великом разрыве». Ницше с настойчивостью подчеркивает, что то было началом разрушительной болезни[179], – и все представленные им симптомы говорят о тяжелом, не столько душевном, сколько духовном недуге. В леденящей атмосфере (см. соответствующие страницы «Доктора Фаустуса» [180]) «ненависти к любви» в тот роковой для Ницше день им совершались «святотатственные выпады»; «освобожденный, развязавшийся» субъект «стремится теперь доказать себе свою власть над вещами» (вот он – настоящий исток «Воли к власти»!), «блуждает, полный жестокости и неудовлетворенных вожделений», принося в жертву своей пробудившейся с дикой силой «гордости» то, что оказалось под рукой: «Со злобным смехом он опрокидывает все, что находит скрытым, защищенным какой-либо стыдливостью; он хочет испытать, каковы все эти вещи, если их опрокинуть»; «с любопытством и желанием испытывать» он «проникает к самому запретному» и т. д. Конечно, прав Шестов, резюмирующий опыт Ницше: «В душе его зашевелилось нечто неслыханное, безобразное и ужасное»[181]. – И вот, наконец, свидетельство Ницше о «великом разрыве» как таковом, совершившемся под влиянием «все более опасного любопытства», когда ум его в «зловещей и злой игре» метался «беспокойно и бесцельно, как в пустыне», – свидетельство о начале «переоценки всех ценностей»: «Нельзя ли перевернуть все ценности? И, может быть, добро есть зло? А Бог – выдумка и ухищрение дьявола? И, может быть, в последней своей основе все ложно? <…> И не должны ли мы быть обманщиками?» Такая установка, принятая Ницше уже свободно и более или менее сознательно, духовно вывела его за пределы человеческого сообщества и, по его собственным словам, отдала во власть одиночества – «ужасной богини», «свирепой матери страстей»[182]. Ницше оказался в душевном «подполье» (Достоевский), в «психологической (и онтологической – микрокосмической. – Н. Б.) преисподней» (Фрейд). И снова прав Шестов: Ницше в «великом разрыве» действительно постигла «великая неудача», он подпал «великому безобразию» (с. 174), – великому несчастью, добавим мы от себя.