Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Именно здесь, в страданиях Ницше от неизлечимой загадочной болезни, и следует, по Шестову, искать истоки его самобытной философии (книгу «Рождение трагедии», написанную еще в период относительного здоровья Ницше, Шестов был склонен причислять к кругу его чисто филологических штудий). Ницше не то что озлобился в физических муках, – скорее, он не мог принять несправедливости происшедшего с ним. Его сочинения подпитывал отнюдь не протест страждущей телесно-душевной природы: Шестов расслышал в них голос начала высшего – совести Ницше. «Перед нами факт необычайного, огромного значения: совесть восстала в человеке против всего, что было в нем “доброго”. Он (Ницше) требует от нас, чтоб мы вновь пересмотрели все обычные наши представления о добре и зле» (с. 111): вот он – вызов Ницше своим мыслящим современникам вместе с их потомками! Согласно Шестову, именно совесть Ницше «приводит его наконец к признанию, что все “хорошее” – “дурное”, и наоборот. Из этих настроений вытекла его философия» (там же). – Итак, идеи Ницше продиктованы ему его совестью: голосом Бога – для верующего, верховной нравственной инстанцией – для агностика. Сходным образом, как экзистенциально весомое свидетельство, воспринимали их и другие русские мыслители. Так, Бердяев, полемизируя с Шестовым, как бы проговаривается и открывает важный секрет русского религиозного ренессанса начала XX в.: «…Ницше <…>, по моему убеждению, служил делу христианского возрождения»[163] – провоцировал не столько на апологию, сколько на обновление традиционных христианских представлений.

С мыслью о жизненной подлинности философии Ницше вряд ли кто-нибудь станет спорить; однако, по-видимому, Шестов все же сильно упрощает экзистенциальную ситуацию Ницше. Получается, что Ницше следовал добродетели, уклоняясь от «жизни» в надежде воздаяния – защиты от бед; трудно предположить такое наивное мироощущение у автора «Рождения трагедии», изначально столь чуткого к мировой тайне и трагизму человеческого существования. Но, быть может, Шестов хочет навязать Ницше собственное воззрение – нежелание религиозно принять тайну невинного страдания, страдания праведника, которая христианством именуется тайной креста, – навязать вместе с какой-то вульгаризированной верой в карму – закон эквивалентных воздаяний. Здесь, как и впоследствии, Шестов «ломится в дверь, открытую христианством, но не может войти в нее», – как заметил Бердяев, оппонент и друг Шестова[164]. Мотивы борьбы пасторского сына Ницше с «Распятым», надо думать, были сложнее и таинственнее, чем разочарование в «Боге-добре», в морали и науке. Здесь налицо «шестовизация» Ницше, – в такого рода редукции мировоззрения героев его книг постоянно уличал Шестова тот же Бердяев[165]. – Между тем в этой ранней книге Шестова зарождается его собственный философский метод – «выслеживать до конца судьбы отдельных людей»[166], дабы в извивах этих судеб находить уточняющие детали для собственной, телеологически заданной философской концепции. Редуцирование при этом неизбежно, и Ницше здесь разделяет участь Толстого, Достоевского, Лютера, Паскаля и т. д.