Фридрих II и его интеллектуальный мир

Это представление очень важно для понимания функций религиозного (и не только) искусства Средневековья. «Понятие образа, расширяясь, становится понятием символа. Символически можно представить дождь, гром, солнце, лихорадку, ребенка, который должен родиться, через головки мака, целое войско с помощью куклы, единство деревни — посредством кувшина для воды, любовь — в виде узла и т. д.; и все это создают посредством изображений. … Налицо полное слияние образов. И не абстрактно, но совершенно реально ветер оказывается запрятанным в бутылку или бурдюк, завязанным в узел или свернутым в кольцо»[530]. Средневековая схоластика унаследовала от Авиценны развернутое учение о воображении, подкрепленное аристотелевской физикой и в то же время в общих чертах напоминающее то, о котором пишут этнографы. И это наследие оказало непосредственное воздействие на историю науки и религии.

Неслучайно в XI–XII веках Западная Европа спорила о символическом или реальном присутствии тела и крови Христа в освященной гостии. За этим литургическим и богословским вопросом стоял целый ряд проблем этики, политики, искусства и мировоззрения в целом. Неслучайно и астрология, в ее крайних магических проявлениях, распространившихся под влиянием арабской литературы, в XIII–XV веках стала вызывать все большее опасение в церковных кругах, с одной стороны, и в среде гуманистов — с другой. Ее образы и метафоры, в сознании очень многих, в том числе и тех, кто боролся против нее, обладали отнюдь не символической, а реальной силой. Слияние магии, основанной на астральных культах, и спекулятивного изучения неба и его «законов» в ученой астрологии произошло в Багдаде в VIII–IX веках и уходит своими корнями в Харран. В XII–XIII веках христианский Запад познакомился с важнейшими произведениями этого интеллектуально-религиозного течения — работами Сабита бен Курры, Аль-Кинди и его ученика Абу-Ма‘шара. Аль-Кинди, в частности, в очень доступной форме изложил учение об «эффективном воображении» как основе магического воздействия человека на мир в небольшом трактате «О лучах», оказавшем большое влияние на становление европейской оптики в XIII веке[531].

Если дидактическая функция изображений созвездий в рукописи Фендула ограничена, это не значит, что они теряли ценность для заказчика. Четыре страницы с изображениями сопровождали всего одну страницу текста; паранателлонты, т. е. созвездия деканов, были самым очевидным образом отделены от зодиакальных созвездий эклиптики. Звездное небо, хотя и с определенными неточностями, было представлено полностью в неразрывном единстве с основными астрологическими данными. Среди близких к Фридриху II читателей нетрудно представить себе тех, кто могли использовать иллюстративный ряд для составления гороскопов, оценить его эстетические достоинства.

Иллюстрированный каталог заканчивается послесловием, взятым из 3 главы VI книги «Большого введения» (fol. 40v). В нем есть интересное объяснение, почему разные народы видят разные созвездия: это связано с тем, что по усмотрению природы (!) разные народы живут в разных регионах. Поэтому они находятся на разном расстоянии от солнца, и «плотность воздуха» (spissitudo aeris) тоже разная, что влияет на возможность наблюдения за движением светил[532]. В нескольких фразах излагается история возникновения астрономии: начало было положено персами, их дело продолжили индийцы, халдеи и египтяне, Птолемей и другие греки упорядочили собранный материал. Они же, а вслед за ними латиняне и испанцы, «наполнили межзвездное пространство своими глупыми сказками». Поэтому, продолжает Фендул, необходимо знать и то, что говорили о звездах персы и индийцы. В этом пассаже достаточно четко проявляется связь автора с традицией переводческой работы XII века, с ее преклонением перед арабской астрологией и неприятием античной мифологии. Непонятным остается только, кто имеется в виду под «испанцами»: толедские переводчики или арабские астрономы, работавшие в Кордовском халифате?