Фридрих II и его интеллектуальный мир

Произносил ли Михаил Скот когда-либо подобные пророчества или нет, вряд ли когда-нибудь удастся узнать с определенностью. Но из стихотворения нормандского поэта и из истории с пророчеством можно составить отчетливое представление о том, какую не только культурную, но и политическую роль должен был выполнять при дворе астролог. Уже без упоминания фундаментального «Введения» он предстает перед нами как ученый достаточно широких взглядов. В Толедо в XII веке под покровительством архиепископов последовательно работали над созданием «латинского Авиценны». Скот внес свою лепту переводом принадлежащего перу Авиценны изложения аристотелевской зоологии и «кордовских перипатетиков» — Аверроэса и Альпетрагия. Возможно, что в Толедо о необходимости переводить Аверроэса заговорили еще до 1215 года[606]. Именно тогда в Париже, при активном участии церковных властей, началась серия запретов на комментирование и публичное преподавание физических и метафизических сочинений Аристотеля, libri naturales. На этом моменте нужно ненадолго задержаться.

Начнем немного издалека. Примерно в 1265 году в своем «Третьем сочинении», написанном по личной просьбе папы Климента IV, Роджер Бэкон размышлял над причинами невежества западных христиан в науках и философии и критиковал как тех, кто запрещал преподавание перипатетической философии, так и бестолковых комментаторов Аристотеля. Эти последние, считал он, ничего не понимали в том море книг, которые они переводили с арабского и греческого. В черный список попали и Михаил Скот, и работавший для короля Манфреда Варфоломей Мессинский, исключение сделано только для учителя Роджера, Роберта Гроссетеста (буквально «большеголового», то есть «Умника»), знавшего греческий[607]. Бэкону пришлось, правда, признать, что первое «триумфальное шествие» науки о природе (т. е. аристотелевской натурфилософии) среди латинян связано с именем Михаила Скота, который вскоре после 1230 года появился с переводами некоторых естественно-научных и метафизических сочинений Аристотеля с подлинными комментариями[608]. Эта фраза, давно известная историкам средневековой философии, не столь проста, как кажется: глагол deferre мог быть неправильно использован Роджером в значении transferre, т. е. «переводить», но скорее речь шла о том, что он «привез» их куда-то: apparuit deferens. Почему не предположить, что он появился в каком-то престижном научном центре со своими переводами в качестве представителя Великой курии? Таким центром мог быть и Париж, и Болонья, где его знали[609]. Не мог ли он в Париже познакомиться со «Сферой» Сакробоско или с самим автором?

Многие переводы Аристотеля и комментариев Аверроэса (они названы Роджером «подлинными комментариями») приписываются в рукописях Михаилу Скоту. В рукописях «О душе» переводу предпослано посвящение, для нас сейчас очень важное: «Тебе, Стефан из Провена, я особо рекомендую это сочинение из сказаний Аристотеля, которое я, Михаил Скот, перевел на латынь. И если Аристотель в этой книге не все рассказал об устройстве мира, то тебе поможет книга Альпетрагия, которую я тоже перевел на латынь, — ее-то ты хорошо знаешь»[610]. Стефан Провенский был, судя по всему, давним знакомым и хорошим другом шотландского астролога. Но кроме того он был одним из трех экспертов, наряду с Гильомом Осерским и Симоном д’Оти, назначенных Григорием IX для «исправления» естественно-научных произведений Аристотеля.

Эта деталь вводит нас в контекст важнейших событий культурной истории Европы 1220–1230 годов. 13 апреля 1231 года Григорий IX издал ставшую знаменитой буллу Parens scientiarum, «Родительница наук», которую издатель Картулярия Парижского университета Анри Денифле назвал «великой хартией» первого французского университета. Чтобы поддержать университет, находившийся в упадке после длительной забастовки и беспорядков 1229 года, понтифик предоставил ученому сообществу различные свободы, в том числе право самим определять «кто, когда и что будет преподавать… за исключением книг о природе, до тех пор, пока они не будут проверены и очищены от всех ошибок (курсив мой — О. В.)»[611].

Оживленные споры о толковании этого важнейшего документа идут давно. Католические историки предпочитали оправдывать понтификов былых времен, пусть и со знанием дела, но не без натяжек[612]. Перед нами, несомненно, попытка Римской курии контролировать внедрение аристотелевской натурфилософии в Европе. Первые запреты принимались на Парижском синоде в 1210 году, повторены в 1215 году. Григорий IX делает определенный шаг в сторону «либерализации» философии. Упомянутая «тройка» была создана через десять дней после выхода буллы, им поручалось внимательно и неспешно разобраться: «Тщательно и с умом изучив эти книги, что найдете в них ошибочного, скандального или оскорбительного для читателей, вырежьте, чтобы, убрав все подозрительное, можно было сразу без опаски браться за чтение остального»[613].