Фридрих II и его интеллектуальный мир

А что делать с удивительными пассажами о сексуальном поведении, которыми он открывает посвященную лично государю «Физиогномику»? Некоторые из них лежат на грани обсценного для своего времени, зато исключительно полезны для династии и при этом вполне научны[626]. Думаю, это способ разбередить любопытство совершенно особенного читателя, поэта любви и покровителя поэтов любви. А заодно повод для клирика (каковым был и оставался Михаил Скот) отбросить всякую самоцензуру, потому что он оказался в том кругу, где границы между litteratus, clericus и трубадуром не существует[627].

Михаил Скот немного режиссер. За его текстом угадываешь магистра, тот поучает, увещевает, изрекает сентенции, ученик или собеседник слушает, вникает, следует наставлениям учителя. И учитель, рассказывая о чудесах, после каждой главки подбадривает ученика: «Вот какое чудо!»[628] За всеми этими мелочами стоит языковая диалектика, порядок дискурса, в котором роли государя и его личного астролога оказываются в амбивалентном соотношении. Автор навязывает августейшему читателю свою суверенную власть над знанием, которое он сам же подает как необходимое для доброго правления. Если вспомнить пролог к «Мельфийским конституциям», опубликованным в 1231 году, пожалуй, кое-что у Скота получилось[629].

Из этих срежиссированных средствами языка отношений между политиком и профессором возникает и диалектическая оппозиция знания, которое мы склонны будем назвать книжным, и знанием на первый взгляд «народным». Эта оппозиция парадоксально соединяет в одном авторе презрение и не чуждое юмора благосклонное принятие, что-то вроде «ну так и быть». Например, расхваливая поведение петуха, Скот пишет, что тот «имеет в управлении своем десять жен, а мужчина и с одной совладать не может»[630]. На самом деле такую диалектику можно найти у натурфилософов предшествующего столетия: у Гильома Коншского, Аделарда, салернских мыслителей. Скот сделал из нее стиль.

В этом сознательном стилистическом выборе велик соблазн видеть нечто исторически важное: кажется, что мы стоим здесь на пороге той двери, за которой совсем скоро откроется путь к философствованию не на латыни, а на новых языках. На этом пути важными вехами стали, во-первых, энциклопедии, во-вторых, первые переводы и переложения на романские языки философских текстов[631]. Придворная среда, та самая куртуазная культура, которую мы слишком редко вообще ассоциируем со схоластикой, среда, созданная просвещенным государем и ради него поддерживаемая, этикет этого двора и этикетность литературы — все это отразилось в форме произведения Михаила Скота и в его содержании. Можно ли говорить о «вызове», который миряне бросили клирикам на поле философских баталий?[632] Все, о чем мы толковали до сих пор, подсказывает, что да.

В истории средневековых знаний Фридрих II отличается от других любознательных мирян тем, что ему недостаточно слушать поучения клириков и потом жертвовать церквям и аббатствам на благоукрашение. Полученные знания он часто подвергает проверке собственным опытом или собственными книжными знаниями[633]. Безусловно, это вызов, даже если формально мирный. Примерно как если бы сегодня глава государства объявил себя главным историком или главным географом. Участвовал ли в этом вызове Михаил Скот, придворный астролог? Можно ли считать его светским ученым? Отчасти, ведь в 1227–1235 годах он — активный сотрудник лаборатории мысли, созданной при дворе, лаборатории, которая сознательно отгородилась от влияния Церкви и клира. Но для правильного понимания картины мира «Введения» нельзя забывать, что его автор — клирик.

Фридрих II периодически возникает на страницах нашей энциклопедии. Скот ввел охоту в свою схему знаний, которая находится в одной из рукописей[634]. Государь выступает свидетелем торжества астрологии в поучительном exemplum, причем ценой ранения из-за нерадивости претенциозного врача, который не пожелал проконсультироваться с астрологом насчет правильного часа для кровопускания: опухоль на императорской ступне две недели обсуждал консилиум[635]. За советом к астрологу императору рекомендуется обращаться при возрастающей луне, когда она в человеческом, огненном или воздушном созвездии, натощак, отложив дела и в добром настроении[636]. Заключительная часть «Книги о частностях», озаглавленная «О чудесах мира», представляет собой трактат внутри трактата, формально отвечающий на вопросы, заданные лично государем. Наконец, «Физиогномика» — это набор рекомендаций и знаний о животном мире, предназначенных уже совсем не простецам, а именно государю.