Фридрих II и его интеллектуальный мир

Если имя Михаила Скота вошло в историю, легенду и даже шотландские баллады, то о Григории Святогорце, поэте с мыса Гаргано (собственно «Святой горы»), некоторое время помнили, судя по всему, лишь в XIII столетии в его родной Апулии: две южноитальянские рукописи с глоссами тому скромное свидетельство[647]. Между тем его поэма — не только самый масштабный «шестоднев» своего времени, но и самая большая поэтическая космология XII–XIII веков. Этот факт историку культуры нельзя сбрасывать со счетов, даже если о влиянии его на потомков, по крайней мере прямом, говорить не приходится. Поэтому я подумал, что будет небесполезно сравнить его сочинение с «Введением» Михаила Скота по одному конкретному, но большому сюжету: поговорим о мировой гармонии.

Начнем с Михаила Скота. Как все средневековые авторы с энциклопедическими притязаниями, он использует понятие «гармония» в двух смыслах: как музыкальную категорию и как квинтэссенцию тех идей и образов, с помощью которых он описывает и объясняет строение вселенной[648]. Этот второй смысл, словно «живая метафора»[649], включает в себя любовь, согласие, созвучие, симпатию, союз, дружбу, иерархию, число, ритм, хорошую погоду. Историк средневековой музыки Кристиан Мейер недавно подробно анализировал вклад Михаила Скота в музыкальную теорию своего времени, показав, что он был одним из немногих «философов» (Скот называет себя кем угодно, но все же не musicus), кто действительно включил музыку в свою картину мира[650]. Я же, во многом вдохновляясь его опытом и следуя его советам, проведу более широкий семантический поиск во всем трактате.

Присутствие в астрологическом трактате двух глав, посвященных музыкальной теории, довольно необычно на фоне арабо-латинской традиции. Оно многое говорит о мысли Скота, несмотря на сомнения Мейера относительно цельности изданных им фрагментов, которые кажутся ему довольно сумбурным конспектом[651]. Шотландский магистр начинает разговор о музыке в главе «Сведения о семи сферах неба», De notitia septem orbium in celo, и переходит, со свойственной ему интеллектуальной смелостью, к главе «Сведения обо всем искусстве музыки», Notitia totius artis musice. Посмотрим, царит ли такой же беспорядок, как здесь, где гармонии место, в других главах, где гармония выступает как объяснительная «рамка».

Сознание интеллектуала XII–XIII веков напоминает шахматную доску, где рядом с белым полем всегда должно находиться черное: чтобы осмыслить гармонию, следовало сопоставить ее с чем-то негармоническим, хаотическим[652]. Так поступал Бернард Сильвестр: в его «Космографии» злая материя сопротивляется до последних страниц, пытаясь помешать даже сотворению человека. Точно так же у Скота мы найдем не только порядок, но и беспорядок, не только temperies, но и malaria, буквально «дурной воздух», не только небесную иерархию ангелов, но и антииерархию демонов, пребывающих в бездне[653]. Бог сравнивается с императором или королем, а его жилище (Сион, Святой Град, Небесный Иерусалим) — с императорским дворцом. Этот светлый дворец, «Царство небесное», Он наполнил подобными себе совершенными созданиями — ангелами. Эти «избранные воины» составили десять чинов, «истинное число неподвижности и стабильности». Они подобны пчелам в медовых сотах или косточкам граната, защищенным кожурой. Некоторые из них — десятая часть — отступили от правильного пути и пали. Треснула кожура граната, нарушилась гармония Царства. Но Царство Божие не может лишиться гармонии, совершенное число десять должно быть восстановлено[654]. Поэтому к девяти оставшимся ангельским чинам прибавился десятый чин — души избранных, праведных людей, умерших во Христе. Идея, что небесное царство пополняется и как бы реставрируется за счет праведников, не нова для христианской картины мира. Михаил Скот ссылается на арифметику, чтобы доказать, что десять есть крайнее число, присутствующее во всех больших числах[655].

В устройстве мира падение восставших стало причиной появления ада в центре земли. В результате, как это ни парадоксально, в средневековой иерархии ценностей центр земли и, следовательно, мироздания, стал средоточием абсолютного зла, по меткому выражению Артура Лавджоя, «пространство средневекового мира было в буквальном смысле слова диаволоцентричным»[656]. Такая картина предстает в XXXIV песни дантовского «Ада», и такие же представления мы видим во «Введении»[657]: из самого близкого к Богу Люцифер превратился в сквернейшего, увлек за собой ангелов «из низшего, далекого от Бога чина».