Фридрих II и его интеллектуальный мир

Все они потеряли благодать, которую имели от сотворения. Разделенные на три триады, как и ангелы, они получают эпитеты по степеням сравнения: злые, более злые, самые злые[658]. В отличие от ангелов, их чины лишены специальных наименований. Худшие казнятся вместе с сатаной в адском огне и в «смертоносном озере», которое Данте уже отождествлял с античным Коцитом; средние — на земле; злые, — «в воздушном и в водном элементах». «Итак, не все заблудшие ангелы мгновенно пали в Ад, некоторые остались в воздухе, некоторые — в воде, чтобы через них избранные люди получили большие заслуги и тем более славные венцы приобрели в Царстве Божием, сопротивляясь их искушениям»[659]. Вполне христианская картина: демоны нужны для того, чтобы истязать грешников, но и, как это ни парадоксально, чтобы пополнять армию святых, которые должны заполнить свободное пространство у трона Господа и сражаться против сил зла.

Таким образом, произошедшее то ли до сотворения мира, то ли в самом начале его падение ангелов и их расселение по миру, по четырем стихиям не нарушило гармоничного миропорядка. Отвечая на традиционный для Средневековья вопрос, зачем Бог создал злых ангелов, Скот утверждает, что Господь задумал «эти творения для украшения целого, подобно художнику, который смешивает черный с белым», тем прекраснее на их фоне выглядят праведники[660]. Такая теодицея не нова. Используя метафору художества, наш автор подходит к своеобразной эстетизации безобразия, и в этом он следует проблематике, важной и для его предшественников — шартрских неоплатоников и Сен-Викторской школы XII века: красота земная, видимая, воспринималась как отпечаток небесной, невидимой красоты[661]. Но она же слишком сильно привязывает нас к чувственному миру и гасит в нас стремление к совершенной красоте. Господа лучше славить в некрасивом, чем в прекрасном — таково одно из прочтений Ареопагитик, предложенное Викторинцами[662].

Этот особый эстетический настрой, как мне кажется, был свойственен не только им. Младший, но впоследствии очень влиятельный современник Фридриха II св. Бонавентура, например, соглашался, что картина может быть прекрасна, если красиво изображает уродство дьявола. Если бы фраза не была брошена почти походя в комментарии на «Сентенции» Петра Ломбардского, она могла бы развернуться в настоящий манифест. Но и без того в ней чувствуется голос эпохи[663]. Уже знакомый нам монтекассинский монах Эразм, учивший в Неаполе юного Фому Аквинского, в «Шестодневе» утверждал, что Бог сотворил тленное, corruptibilia, чтобы не слишком привязывать к нему человека, влюбленного во все преходящее, «чтобы вся любовь человеческая предназначалась Творцу, мир сделался нелюбимым»[664]. Можно было бы, что называется, списать подобную логику на «презрение к миру», если бы Эразм не был одним из первых, кто преподавал физику Аристотеля с аверроэсовским комментарием.

Следуя отрывочным сведениям из Библии, Михаил Скот помещает ад и Сатану на севере, а рай и Бога на юге. А в качестве доказательств приводятся рассказ о путешествии св. Брендана и апокрифическое очень популярное «Видение св. Павла», повествующее о путешествии апостола в загробный мир в сопровождении архангела Михаила. Он задает архангелу вопросы об устройстве ада, подобно тому, как Данте, хорошо знакомый с такого рода литературой, обращался с такими же вопросами к Вергилию. Скот, завершая рассказ о чудесах света и недрах земли, коротко останавливается на адских муках. После этого он делает неожиданный для современного читателя логический поворот: видение Павла и подобные многочисленные примеры свидетельствуют о силе Господней, величии Его творений и побуждают нас задаться вопросом о том, «что такое красота». Пассаж, который он посвящает этому вопросу, представляет собой своеобразный гимн Творению: