Фридрих II и его интеллектуальный мир

Куртуазно вспоминая своего мецената, Скот не прячет и своих мыслей. Возможно, полемизируя с императором, он пишет о воздействии луны на поведение соколов, отказывающихся от еды при ущербной фазе, из-за чего хозяева считают, что те заболели[637]. В «Книге об искусстве соколиной охоты» астрология сознательно не используется для описания жизни, повадок и болезней птиц. Ощущение настоящего диалога не оставляет читателя «Введения». Но и его источники, «Светильник» Гонория Августодунского и «Драгматикон» Гильома Коншского, написанные веком раньше, тоже диалоги между учеником и учителем[638]. Вопросник, предваряющий «О чудесах мира», по большей части взят из «Книги Нимрода» и отсылает опять же к древней литературной традиции, выходящей за пределы западной куртуазной культуры, но важной для ее формирования[639]. Нимрод уверяет, что вложил всю душу в уроки Иоантону, grandi amore, toto posse, и поэтому снабдил учебник иллюстрациями. Скот точно познакомился с этим учебником в одной из ходивших в Италии рукописей, его собственные представления о структуре знаний учитывают «Книгу Нимрода», он следует этому образцу[640]. «Тайная тайных», тоже знакомая нашему астрологу, советует государю устраивать диспуты при дворе, воздавая каждому мудрецу по его статусу[641].

Учитывая все эти источники вдохновения, вопросы, дискуссии, полемику, мы со всеми основаниями можем считать «Введение» важнейшей составляющей того большого проекта, который призван был сделать Великую курию самостоятельным очагом культуры. В этом смысле латынь, «приближенная к разговорной», помогала в создании и нового языка этой культуры вместе с сицилийским вольгаре придворных поэтов[642].

И все же разделение между «светским» и «клерикальным» в творчестве и деятельности Михаила Скота грешит прямолинейностью. Будучи клириком, он по крайней мере в бытность свою в Толедо отвечал за окормление паствы и то, что называлось «заботой о душах» верующих, cura animarum, а не только за переводы научной литературы. Римская курия не могла этого не учитывать, восхваляя его таланты в 1220-х годах. Астрологию клирики критиковали, но не считали ее антицерковным знанием, поэтому и развивалась она в кругах, объединявших Церковь и мир. Когда его представляют «ученым магом» на службе государя, это следует за текстом «Книги четырех частей», где действительно можно найти немало магических рецептов и где Скот изредка сознательно строит из себя мага[643]. Однако этот образ, зафиксированный и Данте, прямо противоречит целому ряду осуждений магии внутри той же книги, в «Книге о частностях» и «Физиогномике» она почти отсутствует. Что перед нами? Вызов мирянина? Или, наоборот, «вызов клирика», оказавшегося среди мирян? Или «клирика-мирянина» в одном лице?

Легенда о Михаиле Скоте оказалась едва ли не более живучей, чем «Введение». Рукописи создавались в Италии и попали за Альпы лишь по стечению династических и иных обстоятельств. Но и в итальянской культуре трудно найти какую-то серьезную реакцию, даже если несколько писателей XIV века к нему обращались: Доменико из Ареццо, Лудовико де Ангуло, Фацио дельи Уберти. «Обожение человека» (De hominum deificatione), поэма, сопоставимая по энциклопедическому охвату и написанная в Апулии ровно в те же годы бенедиктинским аббатом Григорием Святогорцем, разделяет с «Введением» целый ряд общих тем, но в ней не найти следов диалога с Михаилом Скотом и вообще двором Фридриха II. На севере Италии, где-то между Болоньей и Пармой, в 1280-х годах астролог Варфоломей Пармский работал с «Введением», внес в него несколько небольших интерполяций, то есть редактировал чужой текст для собственных нужд и собственного творчества[644]. На севере, в Паданской равнине, авторитет Скота, видимо, сохранился до эпохи Возрождения, поэтому «Физиогномика» была напечатана в Венеции в 1477 году. Иллюстрации к созвездиям, местами довольно экстравагантные, имели такой успех, что их даже использовали для иллюстрирования «Астрономии» Гигина, написанной в I веке н. э.[645]

Размер первой книги, в разы превышающий вторую и третью, возможно, оказал целому не лучшую услугу, даже если предложенный в ней синтез разнообразных знаний о мире теоретически мог вызвать интерес эпохи великих энциклопедий. Балансирование между упоминанием довольно подозрительных идей, практик, образов и исповедованием самой что ни на есть ортодоксальной догмы, сочетание ученой лексики с проповедью — все это вполне вписывалось в поэтику схоластических сумм. «Книга о частностях» как бы подхватила общие космологические сюжеты «Книги четырех частей» и развила их во вполне традиционном ключе. «Физиогномика» включает в себя, пожалуй, самое авангардное, что можно было найти тогда в рамках наук о природе, scientia naturalis. Даже если антихристианской или антирелигиозной ее не назовешь, источники вдохновения ее лежат все же вне религиозности[646].

<strong>11. В поисках мировой гармонии</strong>