Фридрих II и его интеллектуальный мир

Михаил Скот посвящает отдельные главы различным атмосферным явлениям. Облака — это избыточные пары земли и воды, смешавшиеся с влагой воздуха. По природе они очень легки за счет воздействия солнечного тепла. В зависимости от цвета и направления движения они предвещают разную погоду, бедствия или удачу в жизни людей. Они могут стать и источником заражения воздуха и распространения эпидемии[676]. Далее среди атмосферных явлений рассматриваются радуга, гало, дождь, иней, роса, снег, туман, ясная погода (serenitas), град, молния, гром, «стрела грома» (по сути та же молния), землетрясение. Причины землетрясений объясняются тем, что ветер проникает в недра сквозь пористую структуру земли. Его движение внутри земли и вызывает землетрясения, но не повсюду, а там, где в поверхности особенно много щелей и пещер, как, например, в Сицилии. Странно, что он ничего не говорит о ландшафте Апулии — пористость ее карстовых скал должна была бросаться в глаза. Скот выделяет также времена года, точнее, знаки зодиака, а также время суток, которые благоприятствуют возникновению таких явлений[677].

В первой части «Введения» в число атмосферных явлений попали также корица (zucharum, откуда «сахар»), ладан, манна и мед[678]. Все четыре имеют определенные целебные свойства. Корицу использовал Феодор Антиохийский, сменивший Михаила Скота в должности придворного астролога. Во «Введении» ей посвящено лишь несколько фраз о применении в питании и для технических нужд (полировка металлов). Зато мед, уже в Библии имеющий богатую символику, связанную с его вкусовыми качествами и особенностями жизни пчел, заслужил самое серьезное внимание автора. Как материя он тогда не считался продуктом жизнедеятельности пчел. Он возникает, пишет Скот, в пятом регионе из влаги, скопившейся в воздухе, т. е. росы, собираемой с цветов и трав «дружелюбными червяками, называемыми пчелами». Название этих насекомых (apes или ave) он производит от отрицательной приставки «а» и «ve», что значит приблизительно «без жалоб». Такая этимология, как мы уже не раз видели, служила для того, чтобы дать природному миру аллегорическое и моральное толкование.

Создание новых смыслов с помощью разложения всем известных слов на слоги и даже буквы удачно названо «этимологизирующим переосмыслением и словообразованием»[679]. Историки языка и литературоведы знают эту игру намного лучше, чем историки, между тем мы уже не первый раз убеждаемся, как она важна для реконструкции средневековой картины мира. Михаила Скота эта игра очень увлекала, Шартр и вслед за ним Григорий Святогорец ей не злоупотребляли. Пчелы у Скота, как позже, в развернутой аллегорезе, у Фомы из Кантимпре, становятся примером идеального общества, неустанно работающего под началом своего короля на благо всей природы, собирая полезный сладостный мед. Они преисполнены всяческих добродетелей, никогда не воюют друг с другом. Их король или император всегда молод и красив, в зрелом возрасте он оставляет свою должность для следующего поколения. В улье каждый занят своим делом для гармоничного существования общего дома, не пренебрегая и дружественными отношениями: они приглашают друг друга в гости и с удовольствием проводят время вместе[680]. Это идеальное государство существует для того, чтобы быть посредником между атмосферой, дарующей мед, и людьми, применяющими его в пищу и для врачевания. Михаил Скот рассматривает и территории распространения этого «атмосферного явления», делая акцент на том, что на Востоке, особенно в Земле обетованной, все же с неба чаще падает «сладчайшая манна». В главе о девяти небесных сферах также нашлось место пчелам, чье скрытое от глаз жилище напоминает небо, где живут «невинные духи». Здесь пчелы сравниваются с ангелами, а осы — с демонами[681].

В разных контекстах и вариациях идея сопряжения, гармонического соединения разрозненных элементов и качеств оказывается ключевой для прочтения «Введения». Это не удивительно в тексте, сознательно построенном как на святоотеческой традиции, так и на греко-арабской астрологии и наследии Шартра. Но если попытаться за формой текста увидеть форму мышления, ее вряд ли можно назвать схоластической в строгом смысле слова. Фома тоже синтезировал очень разные учения, но его метод совершенно иной. Возможно, поэтому будущее было за «Суммой богословия», а не за нашей «суммой» астрологии, где языковая игра заменяет логику. Однако мы должны понимать, что и картина мира Михаила Скота, удивительным образом игнорирующая Аристотеля, которого сам же Скот и переводил, во многом наследница представлений предшествующего столетия, оставалась актуальной в первой трети XIII века.