Фридрих II и его интеллектуальный мир

В эти годы, когда Скот переводил Аристотеля, Авиценну, Аверроэса и работал над «Введением», Григорий создал свой поэтический шестоднев, дав ему немного неправильное греческое наименование Peri ton antropon theopiisis, буквально «об обожении человеков». Греческого Григорий не знал, а греческое название — дань традиции, утвердившейся еще в римской литературе. Тем самым он подчеркнул, что осмысление космогонии и мироздания способно вернуть человека в первоначальное блаженное состояние, в лоно Отца, т. е., в терминах восточного богословия, обо́жить[689]. В такой анагогии Григорий верен Отцам. Однако и шартрская экзегеза не чужда была морализаторству, размышлению над местом человека во вселенной и в истории Спасения. Эпические притязания совершенно очевидны у Бернарда Сильвестра и Алана Лилльского, но очевидны и границы поэтической гармонизации различных уровней бытия[690]. Проект Григория несравнимо масштабнее. Он первый в поэтической форме рассмотрел Сотворение мира с первого дня по седьмой: день, когда Бог отдыхал от своих трудов, у Григория превратился ни много ни мало в историю человечества. Оставаясь верным монашеской скромности, автор все же понимает грандиозность своего замысла и пишет об этом в посвящении Фоме Капуанскому: «прекрасный сюжет до сих оставался нетронутым»[691]. Он имеет в виду, конечно, не Шестоднев как таковой и не традицию толкования, он сознает, что «сюжет благороднее изложения», opus a materia superatur. Не изобретает он и какого-то нового метода, но подчиняет необозримый материал метру в поисках обычной для своего словоохотливого века краткости: перед нами 13 000 гекзаметров.

«Поскольку я намерен разъяснить явления природы, мне нужно описать благую природу, сотворенную и украшенную всеблагим Богом, но искаженную непослушным злым стремлением к запретному древу, попранную и испорченную пороками, природу, способную вернуться к прежней чистоте только через приход Искупителя, который в себе самом и собственными силами заново ее украшает и даже в милосердии своем заново творит. Если бы, сделавшись воистину человеком без ущерба своему величию, единственный безгрешный, Он не взял на себя дело нашего спасения, плен и рабство наше никогда бы не разрешились. Чтобы человек должным образом стал Богом, Бог ради человека против естества стал человеком и указал ему совершенный путь спасения: подобно тому, как он чудесным образом создал, упорядочил и украсил сотворенный им мир, он воссоздал, обновил и украсил человека, в себе и собой, еще более чудесным образом сойдя с небес и возведя его еще выше, сделав соучастником своей славы. Как Бог, прияв воистину человечество, стал человеком, человек может стать Богом, воистину участвуя в его божестве»[692].

Такова авторская программа, представленная со всей ясностью стиля и мысли — культивировавшейся на юге Италии ритмизованной прозой. Эта программа определила структуру каждой из семи книг поэмы: эпический парафраз библейского рассказа завершается украшенным множеством эпитетов воззванием к Богу, за ним же следует рассказ о природе, основанный на распространенных в его время знаниях: зоологии, ботанике, медицине, географии и в особенности астрологии / астрономии. Завершается каждая книга «новым творением», т. е. воплощением Спасения в Новом Завете. Источники знаний по астрономии у Григория в целом те же, что у Скота, тем более удивительно, что, отвергая гороскопы и предсказания, невозможные после прихода Христа[693], он посвящает 800 гекзаметров именам и качествам небесных тел, почерпнутым из «Фастов», «Введения» Алькабиция и Бернарда Сильвестра. Подобно тому, как Бог мерою, весом и числом упорядочивает беспорядок,

Так и Венера с Луной, и Юпитер числом сочеталсяС Феба светилом, к тому ж и жа́ра их объединяетСила и влаги, но Марс и Сатурн своей сушью и стужейПротив них — оба для всех становятся худшей напастью[694].

Григорий, следуя за «Космографией» и, в меньшей степени, за «Плачем Природы», разворачивает перед нами настоящую астрологическую жизнь звезд, описанную в терминологии дружбы, вражды, битв, созвучий и разногласий, в метафорике космической эмпатии, без которой астрология немыслима. Но если у Михаила Скота астрология безусловно «оперативная», т. е. рассчитана на реальную практику, то здесь она дискурсивная. Значит ли это, что благочестивый аббат решил сразиться с астрологом, возможно, заочно, его же оружием? В целом мирный тон повествования не указывает на какие-либо полемические задачи. Можно констатировать, что астрологическое мышление проникало в умы, самые просвещенные и благоверные: у Фомы Аквинского найдено сто тридцать пассажей, утверждающих влияние небесных тел на земную жизнь[695].