Фридрих II и его интеллектуальный мир

Наш Григорий — красноречивое свидетельство распространения астрологического мышления вне адептов астрологии. Однако не дадим себя обмануть: трансдисциплинарная апология астрологии, предпринятая Михаилом Скотом, вовсе не то же, что применение астрологической образности в поэме Григория. Оба знают одну из самых распространенных астрологических максим псевдоптолемеевского «Стослова» (Centiloquium), согласно которому «мудрец будет управлять звездами». Оба поют славу и Творцу, и сотворенному им человеку. Но цель Михаила Скота, никогда не забывающего о Спасении, все же не в том, чтобы указать христианский путь к нему. Он пишет учебник астрологии. У Григория же страсти и битвы небесных светил включены в мировую историю, идущую к своему неминуемому концу.

С самого начала Творец, пребывая в покое, повелевает всему смятенному и текучему прийти в порядок, и помогает ему, как Григорию подсказал позднеантичный неоплатоник Макробий, связующее звено, гармония[696]. Разум, премудрость, промысл Божий противопоставляются «слепо струящейся бездне»[697]. Если попытаться взглянуть на поэму как единое целое, — а структура в ней не менее стройна и строга, чем каждый стих, — она предстает как описание действий двух великих сил, постоянно сменяющих друг друга в жизни космоса: устрояющей десницы Бога и центробежных, бесчинствующих сил, порожденных падением Люцифера:

Страшный увечит порок природу, ей облик меняя[698].

Из этого, если можно так выразиться, первопадения, произошедшего до Грехопадения человека, логически вытекает и жалкое состояние человека в дольнем мире. Иллюстрацией тому служит каталог природных бедствий и 130 (!) болезней, основанный на «Своде недугов» (Passionarius) салернского медика XI века Гариопонта и уже знакомом нам «Пантехне» Константина Африканского, то есть на том, что было известно до арабов (в первом случае) и том, что пришло с первыми переводами (во втором случае)[699]. Астролог и аббат в одинаковой мере отдают себе отчет в амбивалентности положения человека в космосе, оба не чужды образности «презрения к миру», оба могли читать трактат «О ничтожестве человеческого состояния» Лотарио де Сеньи, с которым Скот был знаком лично уже в качестве папы римского Иннокентия III. Однако и Лотарио обещал написать трактат о достоинстве человека[700], но что-то его отвлекло, и Михаил Скот перемежает самые пессимистические сомнения не менее оптимистическими гимнами человеку, наставляющими коронованного читателя. Точно так же и поэма Григория в каждой своей «книге» представляет собой молитву.

Краткая ремарка кардинала Лотарио важна тем, что показывает очень важную особенность сознания его поколения: крупный мыслитель понимал бренность мира и человека и периодически оказывался как бы на двух полюсах, но сама необходимость уравновесить их неизменно побуждала размышлять о мировой гармонии. Этот поиск объединяет таких разных интеллектуалов, как Лотарио, Михаил Скот и Григорий Святогорец. Последний сформировался не только на Гаргано, но и под непосредственным влиянием курии, там он мог почерпнуть представление о том, что и микро- и макрокосмос представляют собой поле постоянного сражения между Добром и Злом. Но он абсолютно серьезно понимает то, что написал в посвящении кардиналу Фоме о возрождающей, искупительной, созидательной миссии Христа. Поэтому, как сказано выше, каждая книга поэмы завершается такой длинной экзегезой Нового Завета, на какую до него, кажется, никто из комментаторов «Шестоднева» не решался. Прочтение жизни Иисуса в сотериологическом, «спасительном» ключе само по себе, естественно, ничего оригинального не несет — таков был и остается смысл Благой вести для всякого христианина. Важно, что у Григория сама фигура Спасителя, ставшего человеком, в прямом смысле воплощает гармонию, пришедшую в хаос нашего мира:

Всякий рожденный по двум дважды причинам в своем ужТеле всемирный несет хао́с, что рождением правит.Но Человека когда и Бога всевышнего матерьМиру дарит, в этом нет ипостасей двойного смешенья,Но лишь слияние двух природ в простом единенье,Нет здесь у хаоса прав, святое согласие правит[701].