Фридрих II и его интеллектуальный мир

Этот отрывок завершает долгое рассуждение, раскрывающее параллели между Творением и Боговоплощением. Оно строится как противопоставление творящего божества и твари, подобно тому, как Михаил Скот последовательно противопоставляет творящую и тварную природу. Григорий пользуется приемом «качелей»: чуть ли не в каждом стихе мы сталкиваемся с парами «смешенье / единенье», «двойное / простое» (в латыни выразительнее: duplex / simplex), «хаос / согласие». Характерно, что Григорий переворачивает с ног на голову традиционное для Средневековья положительное прочтение античного образа человека-микрокосмоса: то, что в теле человека в виде четырех соков («по двум дважды причинам») присутствуют стихии, не возвышает его, а указывает на его принадлежность косной материи, хаосу, правящему бал при рождении. Это заставляет вспомнить первые страницы «Космографии», несомненно, вдохновлявшие Григория. Однако тварный мир остается прекрасным:

Чуждый неравенства, Ты в единстве своем Верхотворец,Троица, и потому семенем четвероякимМир строишь, но и един — и вот несогласное преждеМилость скрепляет твоя. Брачными узами сталиВсем предписанья твои тройные, их все исполняют,Тройственным славя Тебя Творцом и присно единым.Космос творишь с четырьмя элементами вкупе, а душамТем, что подобьем Твоим одним лишь и живы доселе,Право тройное даешь: вернуться им можно на небоБудет к Тебе чрез огонь ведомым Твоим милосердьем[702].

Очевидно, что объяснение мировой гармонии для Григория лежит в одной плоскости с поэтической рефлексией над троическим догматом. Эта рефлексия молитвенная и анагогическая, потому что пассаж завершается воззванием:

Помощи не лиши того, кто Тебя воспевает[703].

Такая анагогическая космология, т. е. представление о спасительной функции созерцания мира, не изобретена ни Григорием, ни упомянутыми выше Викторинцами — все они в той или иной степени наследники автора «Ареопагитик». Очень схожую мысль мы найдем и в боэциевском гимне «О зодчий мира», который в XII–XIII веках очень ценили и часто комментировали:

Дай подняться, отец, уму в чертог велелепный,Блага источник узреть и свет обретшему сноваДай впериться в Тебя прозрачным разума взором,Тяготы и облака разгони земныя громадыИ воссияй блистаньем Твоим: ибо Ты безмятежность,Ты нерушимый покой благочестным; Твое созерцанье —Цель нам, начало и вождь, и стезя, и конечная веха[704].

Можно было бы предположить, что холодность в отношении к учению о микрокосмосе делает Григория представителем того направления средневековой мысли, для которого, как, например, для Григория Нисского, и комар с мышью состоят из четырех стихий, но это не приближает их к Богу, потому что «далеко отстоит известное о первообразе от происшедшего по образу»[705]. Меланхолически в этом плане звучит раннее, написанное до 1220 года, стихотворение, озаглавленное издателем «Микрокосмос», в котором акростихом зашифровано имя автора: «Григорий монах Святой горы, священник» (Gregorius monachus montis sacri sacerdos). Это жалоба на обманчивый облик вселенной и его слепка — человека[706]. Однако Григорий вдохновлялся и «Точным изложением православной веры» св. Иоанна Дамаскина, переведенным с греческого на латынь Бургундионом Пизанским в XII веке, и Немезием Эмесским. У обоих авторов, не говоря уже о «Космографии», он мог найти более мягкую позицию[707]. Характерно, однако, что, размышляя над связями человека и мира, он пишет не об абстрактном Человеке, но о себе самом, пусть и завуалированно, в перспективе Спасения: юношеский акростих подготавливал opus magnum.