Фридрих II и его интеллектуальный мир

Поэтическая энциклопедия Григория — рассказ о спасении, глубоко продуманный и, если угодно, со схоластическим педантизмом «фундированный», но именно поэтический. Поэзия, и только она, позволила соединить противоречащие друг другу авторитеты, доктрины, образы. Христианские ученые, как мы не раз убеждались, не хуже греков умели пользоваться приставками con- и cum- для выстраивания бесконечных цепочек символических связей. Они пользовались этим морфологическим приемом с такой же легкостью, с какой в синтаксисе, т. е. на уровне фразы, пользовались вездесущим quasi, этим «как бы», «почти», позволявшим соединить несоединимое. Григорий Святогорец, как и Скот, не чужд такому ходу мысли, но он идет дальше: всего в 29 стихах, запоминаемых средневековым читателем за одно занятие, он выстраивает настоящий бахтинский «хронотоп», в котором начало и конец времен совпадают. Для этого он нанизывает друг на друга временные блоки, не позволяя читателю остановиться. Слова периодически повторяются, словно реперные точки, отсылки, а временной континуум зиждется на простых qua и quo, относительных местоимениях, обретающих функции то временных узлов, spatia temporis, то местоимений Бога. Вот перевод, который мы когда-то сделали с Юлией Ивановой:

Пять лет помножив на два, на десять и взяв снова дважды,Тысяч затем отсчитав пяток и отняв единицу,Зря на земные труды, к людским милосердная бедам,Нас посреди обитать возжелала Премудрость ОтцоваИ непорочно во плоть облеклася — Та, что предвечно,Сущим надсущностным быв, правит всецело твореньем,Ибо всей твари живой Она и создатель от века,Призря на мир, его просветила щедрот своих светом,Прежде Адама создав во плоти, теперь воплощеньеВ девственном чреве Себе Своим уготовила светом,Так неложно прияв душой наделенное тело,Прежде создавшая свет тварный, ныне незримымСветом родится во тьму среди дня, в теле пречистом,В тот же день, как была в родительском доме зачата,Руки простерши на крест, полный горечи кубокВолей своей осушила, смерти напиток испившиВ тот же час, как вкусил Адам от запретного древа,Смерти Он предан, когда плод был пригублен, и с плотьюТотчас рассталась душа, днесь на кресте пригвожденной,И воссияла, и в тот же час, что от чистого лонаЖизнь обрела, нетленной вышла из лона земного,Бог несомненно во всем и Человек совершенный,Совершенных же лет достигнув и в возрасте, ДевыЧрево оставивши, в плоть облекшися Бог человека,Три года и шесть пятерин отдал Он времени жизни,В день сей судить он грядет, когда всяка плоть воскресает,Единочасно Судья, небес правосудье являя,И остановится день, покой лишь и вечная славаВерным, преступникам же — вечная ночь в наказанье[717].

Это, мягко говоря, не самый простой для понимания текст, причем не только для нас, чаще всего не мыслящих библейскими категориями и образами, но и для средневекового читателя. «Чин Спасения» принадлежит к жанру дидактической поэзии, рассчитан на богословски подкованного читателя, способного анализировать как нарратив, так и классификацию, типологический витраж или житийную икону, где в центре — главный герой (или эпизод в случае витража), а в окружающих клеймах — эпизоды из жития, сливающиеся в единую историю. Жизнь святого разворачивается для зрителя здесь, на земле, но он уже пребывает в небесах, вне времени. Современники поэта уже знали такой тип моленного образа, в частности св. Франциска, появившийся в начале 1230-х годов[718].