Фридрих II и его интеллектуальный мир

Богу четыре всегда стихии послушны, и милостьБожью они нам явят, и наказанье виновным.Раб Божий Фридрих пришел великий, и солнце блистает,Ветер теплеет, вода вскипает, земля расцветает.Сам Силоамский забил источник, давно уж засохший,Вот уж высокий фонтан брызжет нам радость, даруя.

Поскольку поэт — юрист, для него водворение в городе законного государя означает и приход нелицемерного правосудия, оно и воспевается в следующих строках. Завершается поэма на песенный лад, с нечетким метром и плавающей рифмой:

Радуйся, Иерусалим, имя Господне почитаем,Хвалою великой хвали́м, а почему — мы все знаем!Прежде славный наш царь Иисус, теперь Фридрих наш государь,Оба готовы страдать и в тебе свою славу стяжать.Первый себя на закланье отдал за второго, потомВторой ему все состоянье и себя посвятил целиком.

В Силоамском колодце, согласно евангельскому рассказу, умылся исцеленный Иисусом слепой, который после омовения в благословенном источнике прозрел[276]. Марквард верит в обновление времен, приход императора принесет новые чудеса. То, что стихотворение половину текста отводит Всевышнему, половину — Его служителю, тонко обыгрывает их непосредственную связь. И эта простая, на первый взгляд, истина на самом деле существенна, потому что, как мы помним, император-чудотворец и повелитель стихий явился в град Христов под церковным отлучением. Между тем, в стихотворении не найти ничего богохульного, ничего похожего на обожествление. В средневековой иконографии Вход Господний в Иерусалим имел прямую связь с репрезентацией светской власти и часто изображался по аналогии с въездами государей в город. В Палатинской капелле он изображен непосредственно рядом с хорами, на которых во время службы располагалось королевское семейство. Мозаика должна была напоминать монарху о его роли как подражателя Христу, Его наместника. То же — у Маркварда.

Главное, что средневековое общество требовало от светского государя, — мир и правосудие. Норманнский поэт Генрих из Авранша, обращаясь с хвалебной поэмой к Фридриху II, увещевает его не склонять слух к сплетням и «вздохам льстецов», «ибо главное, что требуется от князя, это справедливость», «если нет мира, и князь, и королевство трепещут», «близится гибель народа, опустошение королевства»[277].

Эти два принципа, Pax et justitia, не придуманы Средневековьем, они легли в основу юстиниановского законодательства, одного из важных источников государственной мысли Фридриха II. Другим важным источником представлений о власти служили Писание и наследие Отцов Церкви, в особенности «О Граде Божьем» Августина. Приведу лишь несколько фраз: «Как нет никого, кто отказался бы от радости, так нет никого, кто не хотел бы мира. Те самые, которые желают войн, ничего другого не желают, кроме победы: желают, следовательно, достигнуть посредством войны славного мира. … Ведя войну, всякий добивается мира; но никто, заключая мир, не добивается войны. … Мир града — упорядоченное относительно управления и повиновения согласие граждан. Мир небесного Града самое упорядоченное и единодушное общение в наслаждении Богом и взаимно в Боге. … В доме праведного, живущего верою и находящегося еще в странническом удалении от небесного Града, управляющие служат тем, кем управляют. Ибо управляют они не из желания господствовать, а по обязанности заботиться, и не из гордого своего начальственного положения, а из сострадательной предусмотрительности»[278].

Таковы основные августиновские принципы, которые легли в основу средневековых королевских зерцал и отразились в представлениях о власти при дворе Фридриха II. Они, с одной стороны, требовали всеобщего мира как основного общественного блага, с другой — оправдывали «войну за мир», которая, как показывает история взаимоотношений Фридриха II с североитальянскими коммунами, являлась основным содержанием политики императора в Италии. Непримиримая борьба за право быть «воплощением закона на земле»[279] становится понятной не только в связи с материальными интересами, но и в контексте окрашенных в религиозные тона представлений Фридриха II и его окружения об императорской власти[280].