Фридрих II и его интеллектуальный мир

Придворные Фридриха II и он сам были знакомы с этой традицией. Поэтому авторы Пролога не преминули открыто заявить о своей связи с естественнонаучными изысканиями, которые по-прежнему были актуальны в первой половине XIII века. «Первоначальная материя» уже воспринималась в связи с аристотелевской физикой и метафизикой, постепенно, но не без трения, входившей в обращение: речь идет о самом начале рецепции. Влияние аристотелевских libri naturales, включая «Физику», «О душе» и зоологические сочинения, легко себе представить, потому что в эти годы при дворе работал переводчик и астролог Михаил Скот. Но на уровне точных цитат этого все же не докажешь, как и в случае с шартрцами[290]. Вскоре, в конце XIII века, аристотелизм станет философской основой таких политических мыслителей, как Пьер Дюбуа, Эгидий Римский и Данте[291]. По инициативе Великой курии полным ходом шел важнейший и, может быть, неизбежный процесс радикального разделения сфер деятельности Церкви и светской власти, который отныне сопровождался отделением философии от Откровения.

Как и великие достижения Шартра, Толедо и Салерно, Пролог к «Мельфийским конституциям» будоражил ум, но уже на ином уровне и с иными последствиями. Философская культура, пропитанная идеями, восходящими через Шартр к Стое и Академии, поставлена здесь на службу политическим интересам короны, став памятником «саморефлексии» власти. Если существуют естественные причины «подлунного мира» (буквально — «ниже сферы луны»), не менее естественной, то и королевская власть оказывается подчиненной «насущной необходимости», rerum necessitas, а не фильтруемой Церковью небесной «благодати», gratia. Rerum necessitas еще не единственная причина, идеологическая основа власти, как это казалось Канторовичу, искавшему в средневековой империи истоки представлений о политическом суверенитете[292]. Но чуткий к научным новинкам Фридрих II знал, что могло вызвать недовольство и ревность Рима и подчеркнуть независимость сицилийского престола, формально лена римского понтифика со времен его матери, королевы Констанции. Законодатель, говорящий о попранной человеческими пороками изначальной гармонии вселенной, на самом деле ни много ни мало повторяет жест Творца[293].

Неслучаен и возвышенный стиль пролога: это ритмизованная проза, подчиненная строгим законам так называемого cursus. Ей мастерски пользовались те же поэты и мыслители XII века, Бернард Сильвестр и Алан Лилльский. Она же служила официальным языком папской дипломатии и папского законодательства. Этот стиль — тоже жест саморепрезентации власти, жест, говорящий, возможно, о тенденции к сознательному усложнению и утяжелению языка политической коммуникации[294]. Один из источников такого странного на первый взгляд хода мысли — в университетской риторике того времени. Он хорошо виден, например, в «Подсвечнике» (Candelabrum) магистра Бене, которого Фридрих II приглашал преподавать в Неаполе, но, кажется, безуспешно[295]. Однако стилистическая тяжеловесность, осознававшаяся и современниками, воспринималась не как препятствие для выражения какой-то мысли, но как средство придать этой мысли новую весомость, торжественность и в конечном итоге непререкаемость. Неслучайно тот же самый cursus применяется во всех новеллах «Мельфийских конституций». Фридрих II, основав Неаполитанский университет и располагая отличными риторическими школами в Кампании, мог рассчитывать на то, что его юристы, нотарии, юстициарии в должной мере владели и риторикой, чтобы воплотить в жизнь и судебную практику нормы, выраженные именно на возвышенной латыни.

Важную роль в Мельфийских конституциях играет наследие римского права, которое уже в XII веке имело широкое распространение в Европе и называлось jus comune. Как мы уже говорили, Фридрих I пользовался им для придания авторитета императорской власти, что в свою очередь создало римскому праву репутацию имперского права по преимуществу. В эпоху Фридриха II в Италии существовало две концепции изучения и применения ius comune: детальное изучение юстиниановского кодекса; расширение ius comune через восприятие обычного феодального права и внимание к правовым проблемам, возникающим в реальной жизни (quaestiones ex facto emergentes)[296]. Рецепция римского права заметна уже в законотворчестве норманнских королей Сицилии.