Фридрих II и его интеллектуальный мир

Сицилийское королевство, драгоценное наследие нашего величества, до настоящего времени было охвачено волнениями, во многом из-за слабости нашего возраста, во многом из-за нашего отсутствия. Поэтому мы посчитали достойным всеми силами позаботиться о его успокоении и воздаянии правосудия. Мы всегда находили наше королевство преданным и готовым к послушанию нашей светлости, хотя некоторые и противились — овцы не из нашей овчарни и не из нашего королевства.

Мы хотим, чтобы эти наши установления были приняты в Сицилийском королевстве. Мы приказываем, чтобы в будущем они неуклонно соблюдались всеми и отменяем устаревшие и противоречащие нашим конституциям законы и обычаи. Мы предписываем, чтобы в наше законодательство были включены все предыдущие установления королей Сицилии и наши, дабы от содержания настоящего корпуса наших конституций нельзя было отнять ни силы, ни авторитета как в суде, так и вне суда».

В этом своде законов многие историки вслед за Эрнстом Канторовичем хотели видеть зарождение современной модели светского государства, поскольку наряду с «божественным провидением» первопричиной появления государства здесь выступила и «естественная необходимость»[285]. Этот тезис был впоследствии пересмотрен: перед нами воплощение традиционного в Средние века политического августинизма, согласно которому власть светского государя существует на земле из-за Грехопадения и призвана, защищая Церковь от ересей, вести народ божий ко спасению[286].

Однако встревоженная реакция Григория IX проявилась еще в процессе подготовки, в которой участвовали и высшие церковные иерархи, приближенные к императору, в частности архиепископ пограничной Капуи, юрист и ритор Яков. Конечно, папу больше всего беспокоила libertas ecclesiae, независимость церкви Сицилийского королевства на всех уровнях. Вряд ли можно считать, что новое законодательство вообще было задумано как вызов папе, цели у Фридриха II были в первую очередь сугубо прагматические. Однако право создавать законы, condere leges, на которое претендовал император, ссылаясь на римскую традицию, еще нужно было доказать Римской курии и обществу в целом. Не стоит сомневаться, что утверждение собственной провиденциальной роли светской власти, regnum, без оглядки на власть духовную, sacerdotium, не могло вызвать одобрения в Курии[287]. Между тем законодатель выразился четко: «только десница Божественного всемогущества», без каких-либо посредников. Тем самым и церковные обряды, во время которых Фридрих получил королевскую и императорскую короны, и вассально-ленная зависимость Сицилийского королевства от Святого престола — все это обойдено молчанием и оказывается как бы вне юридической сферы.

Сами по себе эти притязания не были столь уж новыми в истории взаимоотношений двух властей. Но кроме них опытный глаз куриального интеллектуала сразу мог заметить, что в Прологе к Конституциям речь заходит о «первоначальной материи», materia primordialis. Этот термин активно применялся в толковании Сотворения мира уже в XII веке, например у мыслителей так назывемой Шартрской школы. В нашем прологе некая «наилучшая природа» помогает материи воплотиться в «образы творений»: уже для первого поколения толкователей «Мельфийских конституций» эти первые слова вызывали немалые трудности. Современным исследователям также неясно, какая «лучшая природа» могла, с точки зрения законодателя, наряду с Творцом участвовать в создании мира. Проще всего было рассуждать об ангелах — существах тварных, но все же «не от мира сего» и бестелесных. Близкий Шартру Бернард Сильвестр в середине XII века говорил об «образующей природе» и ввел в свою космогоническую драму специальный персонаж — мудрую Энделихию, «жизнь и светоч вещей». Его современник Гильом Коншский, комментируя платоновский диалог «Тимей», считал, что текучая материя стала основой не «сотворения», но «украшения» мира[288].

Все крупные мыслители XII века подчеркивали свою ортодоксальность, свою приверженность «нашим», как тогда говорили. Но столь же часто они повторяли, что не отвергают ни одного философского мнения, которое помогает искать истину, что нет ни одной ложной секты, которая не обладала бы хотя бы малой долей правды, что в «физических» вопросах можно спорить и со святыми[289]. Их сочинения были призваны поставить новые вопросы, разбудить мысль для поиска естественных причин божественного провидения.